И рядом с ней блоки клеток, в которых были закупоренные волокна — размеченные цветом, думал он, хотя видел лишь оливковый; и под этими двумя блоками все те лучистые участки, что он оставил в одиночестве в двойном расстоянии красного и фиолетового, остался один, как пламенная железа или мерцание, пока так пристально смотрел на блок связей закупоренных волокон возле оптических трактов, которых ему не хватало, или он только желал этого, соленая сладость такой простой связи, что он пытался отвернуться от нее, чтобы увидеть, знает ли Слабое Эхо для нее нужные слова, поскольку каждый блок закупоренных волокон был слоистой глубиной того, что в других местах он замечал в чаше до того мембранно-тонкой, что сейчас он ее ощущал плоской картой. Но у него не было права, поскольку каждая из двух чаш, закупоренных поточечно к двум слоистым глубинам, не могла быть его собственной и должна была быть ее, женщины на пляже, и каждая разглаженная карта была изогнутой чашей тонкостью, которую часть его не могла назвать сетчаткой.
И обгоняя себя, он понял, что уже потребовал от Слабого Эха дать ему то слово, но обнаружил лишь само слово,
Но вопрос тогда предшествовал воспоминанию. Вопрос поступил с Земли, но не сейчас.
Кто его тогда задал?
Он смотрел из окна, к которому уже добралось тело его конечности. Поскольку в своих костях он чувствовал, что все, что он видел здесь в себе, было лишь тем, что он раньше был готов видеть.
Он воспользовался маленьким всосанным защипом на кончике своего тела для присасывания кончика к стеклу и выгнул тело конечности туда, где переборка изгибалась в подволок. Делая это, он видел, что совершил движение, которое почувствовал, и почувствовал то, что раньше хотел чувствовать: вваливающийся рост, тот самый обваливающийся рост. Поэтому, когда он выглянул в окно, нацелив свою млечную мембрану, распространилась мысль, и он дал себе ощущение поворачивания, поскольку думал, будто хочет найти ту мысль во всех ее полных местах пребывания. Но вместо этого обнаружил, что хотел додышаться до сна, заснуть, — и обнаружил, что не равен мысли, которая случалась во всей его субстанции.
Потому из окна он видел, что внутри. Поскольку ему предстояло столкнуться с глазами. Глазами до зрения. Глазами не зрения, а красного и фиолетового: выстреливавшие в двойные глубины, излучающие подтелами с закупоренными волокнами, но с каждым выстреливающим мигом, распространяя (думал он) быстрые оттенки сквозь всю кору головного мозга. Глазами, с которыми он должен столкнуться, поскольку они были не ее, а его. Однако не его, а их брешью у него. О чем он все это время знал. Но не следуя за оптическими волокнами, где они отходили от неиспользовавшихся трактов, потому что не было глаз для того, чтобы на них наводиться.
Оглядываясь теперь из окна, Имп Плюс нашел больше Солнца. Оно плавало, как и в другие дни, и в другие недели, и в другие месяцы, плавало в себе, но больше не сквозь те же самые мозг и тело.
Сколько дней, Имп Плюс не знал, но знал, что один день был свет, другой — свет и темнота.
Он бы не спрашивал Центр, как долго продолжался проект. Центр не знал, как глюкоза держалась на максимуме. Центр не мог видеть излучающиеся красный и фиолетовый ниже пробок волокон.
Центр забирал.
Имп Плюс видел, как субстанция в мозге и в отдаленных телах пожала плечами, и Имп Плюс уже припомнил, как говорили о плечах, но не рассказал, когда он раньше припоминал плечи, до или после большого пожатия субстанции. Вглядываясь пристально, он не мог видеть большого пожатия, а цикл дыхания завис недвижно, и в тот миг равенств между мозгом и телом, которые он уже не мог называть мозг и тело, Имп Плюс, обгоняя себя, знал, что Центр заберет излучения, назначит границы новообретенных оптических мембран, спишет привязанные к конечностям островки как утрату.
Островки конечностей, но как долго среди смещений субстанции истинные островки могут оставаться конечно-утраченными. Лимбическими, если сокращенно. Но Имп Плюс не придумал