Красные и почти синие приблизились и отпали куда-то вниз, где плавали островки ядра, те, что остались после того, как два засосало в длинные субстанции отдаленного тела, которое он уже не мог называть телом. То, что, как он думал, должно быть мыслью, поступало к нему. Оно также происходило из него. Еще это было зрение. Не то зрение, от которого, как он сейчас видел, он хотел выбраться в делание. Нет, не то зрение. В то же время такое зрение, которое он не станет обходить. Поэтому он думал, что перестанет прекращать попытки его избежать. Так он вроде бы сосредоточивался. Как — так? Он знал, но должен сказать. Чтобы сказать, он должен начать, но это никогда не могло быть началом, поскольку он никогда не мог увидеть или раньше не мог видеть начало. Он мог продолжать, только и по кускам, кускам, что делали для него, или, то есть, куски, которые сгодятся. Но делая, он ощущал себя разделенным и удвоенным на несколько мест себя самого, внутри и снаружи. Как он сосредоточился? Там был не один центр. Он собрал себя увидеть грядки водорослей и другие опытные растения, с которыми, он видел теперь, он раньше жил, но не думал об этом. И он собрал себя теперь увидеть радиусы-веретена его изменяющегося потока Солнца по трубке из того подкожуха, возле которого находился узелок или маленький мозг. Он собрал себя, словно чтобы внезапно увидеть зрительные мембраны, что уже ушли из конечностей в головной мозг и выросли или расположились до верхушки, и мембрану, у которой была серая поблескивавшая точка в середине. Собрался разглядеть себя среди тел конечностей, держащих теперь в руке части субстанции мозга, конечностей, склонившихся к фокусу.
И он собрал или подступил к ощущению, что собирание различных дистанций в фокус было как мышечные уколы спазмов-потоков заряда. Поэтому в каждый миг взора на каком-то кончике роста, его взор был бы центром, или не центром, или вел бы к чему-то видимому и притягивал другие мембраны-глаза после того, как все изогнулось к тому, что следовало увидеть, изогнулось ровно сквозь все тела внутри того, что однажды было мозгом, поскольку они могли быть прозрачными или нет. По воле, хоть и не его. Он обнаружил, что многое сразу же было его — но чтобы думать или видеть. И когда доходило до говорения, почему он не мог сразу сказать многое. И если, как прежний утраченный центр, что он собрал, было ли это просто потому, что куски, некоторые из них, согласились?
Тело конечности, что уже отсосало два островка сверху пламенной железы и вернулось в свой рукав пространства капсулы, слилось сейчас на какое-то время с телами по обе стороны, и островков нельзя было увидеть. Мозг и то, что за его пределами, ощущались все более одним. Деление продолжалось, но он привык к боли, что была как старое чувство крови, бегущей по всему его телу.
Сейчас тело конечности добралось до окна, поскольку он думал, что хотел этого давно. Кончик отростка прощупывал густые воды стекла, сквозь которое, как он тем не менее также мог видеть, было так легко видеть, что оно было как брешь в преграде, так что касание Солнца к грядкам растений могло пробраться насквозь без смещающейся сети нечистоты. Но вода не была густой. Он знал воду. Здесь была вода, но не море.
Казалось, что его кончик отростка в мучительный миг перед тем, как удариться о стекло, свернулся внутрь, чтобы сделать засасывающий обвал. Из нескольких других расстояний (что были мембранами), из которых он видел это событие, листовидный отросток его самого раскачивался и, удлиняясь, направлял свой хоботок к окну.
Перемещая то, что уже было.
Но где-то удлиняясь, хотя и сквозь ткань его кожи, сквозь которую становилось все труднее видеть в утреннем свете.
Тот перемещался. Но также рос.
И то, и другое.
И в каком-то сложении, о котором он знал только то, что оно было его сложением.
Да, он раньше хотел сдвинуться к окну. Идущая часть, листовидный отросток или конечность, которую он начал видеть в своем тонком растущем свете очертания и его смещающейся субстанции, было свежим началом. Так и другие. В одиночку или когда соединялись, чтобы стать бортами чаши, выдохнутыми из пола, который было тем, что однажды было мозгом.
Но если некоторые из тех островков, каких теперь уже было больше двух, что (им самим) высосаны из ядра мозга, утекли прочь в то, что он когда-то считал новым телом или телами, и если щупальца и выстрелы нервных прутиков и снежных клеев, и другое вещество, и то, что было центрами, сместились от мозга к телам, пламенная железа наверняка осталась.