Я напомнила ему, что моя сестра хорошо плавает. И тогда он признался мне, что не нырял и не искал, что он не настолько хорошо плавает, чтобы ночью, в черной воде, искать утонувшее тело. Уже засыпая рядом со мной и обняв меня во сне, как он, наверное, обнимал всех своих женщин, с которыми ночевал, он сказал, что тоже слышал на том острове какие-то звуки, словно плеск… Это были, верно, цапли… Или дикие утки.
А утром он уехал. Я знала, куда он едет и зачем, как знала и то, что теперь мы крепко связаны именем моей сестры. Поэтому, когда спустя месяц после его отъезда я получила от него открытку, в которой он зовет меня приехать к нему, в большой город, я не удивилась. Я носила эту открытку с собой всюду. Она грела мне душу. Жизнь в старом доме мне опостылела. Он разваливался на глазах. Дом болел, стала болеть и я. Когда же я, ступив на погребицу, провалилась в погреб и разбилась, то поняла: надо уезжать. Я, к счастью, ничего не сломала.
Только сильно поранила губу, ушибла плечо и растянула связки на щиколотке. Я написала письмо своему шурину, где поставила перед ним конкретные вопросы: где я там буду жить, чем заниматься? И он очень быстро, в течение четырех дней, ответил мне, что снимает большую комнату, где есть две кровати. И что он будет рад жить там вдвоем со мной. Я собралась, продала дом вместе с мебелью и книгами и приехала в большой город. Мой шурин встретил меня на вокзале. Но он был не один. С ним была та самая женщина, его любовница…
Мы полгода прожили в его комнате втроем. А потом она, эта страшная женщина, исчезла. Мой шурин сказал мне спустя некоторое время, что она звонила ему из Москвы. Кажется, там она вышла замуж и родила ребенка. Она приезжала изредка, и он встречался с ней, но в нашу комнату он ее уже не приводил. Знал, что мне будет больно.
