Прошло две недели, и вот приехала Барбара, Аксель немножко запоздал с сенокосом, приходилось ночью косить, а днем сгребать, и одному все делать – и вот тут приехала Барбара! Сущий подарок! Выходило, что Барбара умеет работать, она перемыла посуду, выстирала белье, сварила обед, подоила коров, пришла и на сенокос, даже помогла таскать сено на сеновал, и тут поспела; Аксель решил дать ей хорошее жалованье и оставить ее.
Оказалось, что она не только на фотографии нарядная барышня. Барбара была прямая и тоненькая, голос у нее чуть сипловатый, она в очень многом обнаружила зрелость и опытность и была вовсе не желторотый птенчик. Он не понимал, отчего у нее такое узенькое и худое лицо:
– Я узнал бы тебя по виду, – сказал он, – но на карточке ты не похожа.
– Это с дороги, – отвечала она, – да еще и от городского воздуха. – Но спустя некоторое время она опять покруглела, похорошела и сказала: – Ты не знаешь, как сильно действует такая дорога и городской воздух! – Она намекнула и на искушения в Бергене – вот где надо смотреть в оба! – И пока они сидели и болтали, она попросила его подписаться на газету, бергенскую газету, чтоб она могла следить за новостями в мире. Она привыкла к чтению, к театру и музыке, а здесь так скучно.
На радостях, что ему так повезло с работницей, Аксель подписался на газету и смотрел сквозь пальцы на то, что семейство Бреде частенько заглядывало к нему на хутор, пило и ело. Он хотел поощрить свою работницу.
Ничего не могло быть приятнее воскресных вечеров, когда Барбара перебирала струны гитары и напевала своим сиплым голосом; Аксель положительно приходил в умиление от незнакомых, красивых песен и от того, что вот кто-то и в самом деле сидит у него на хуторе и поет.
За лето он узнал ее с другой стороны, но в общем все же оставался доволен.
Она была не без капризов, случалось, дерзка на язык, пожалуй, даже и чересчур. В тот вечер, в субботу, когда Акселю непременно нужно было сходить в мелочную лавку в селе, Барбаре не следовало бросать землянку и скотину и уходить как ни в чем не бывало. Это произошло из-за маленькой ссоры. А куда же она ушла? Просто домой в Брейдаблик, но все-таки. Когда Аксель ночью вернулся в землянку, Барбары не было, он сходил к скотине, разыскал себе поесть и лег. Утром Барбара пришла.
– Мне захотелось испытать, каково это – жить в доме с деревянным полом, – сказала она довольно язвительно.
На это Аксель ничего путного не мог ответить, потому что у него-то была простая землянка, с земляным полом, а ответил только, что лес у него есть, так что когда-нибудь будет и изба с деревянным полом! Тогда она словно бы раскаялась – она ведь была не дурная – и, несмотря на воскресенье, пошла в лес за новыми можжевеловыми ветками и выстлала ими земляной пол.
Но раз уж она проявила такую старательность и доброту, то и Акселю пришлось вытащить красивый головной платок, который он купил ей вчера вечером; положим, он рассчитывал припрятать его и добиться за него чего-нибудь посущественнее. И вот платочек ей понравился, она сейчас же надела его и даже спросила, идет ли он ей. Ну, конечно, он очень ей шел, да надень она на голову хоть его кожаную сумку, и та к ней пошла бы! Тогда она засмеялась и, желая отплатить ему такою же любезностью, сказала:
– Я и в церковь, и к причастию пойду скорее в этом платочке, чем в шляпке. В Бергене мы ведь все ходили в шляпках, кроме простых служанок только что из деревни.
И опять самая нежная дружба.
А когда Аксель достал газету, принесенную с почты, Барбара села читать новости о том, что творится на свете, о налете на ювелирный магазин на Страндгатан, о драке цыган, о детском трупике, выловленном из морского залива в городе. Он был зашит в старую рубашку, разрезанную наискось у рукавов.
– Кто же выбросил этого ребеночка? – сказала Барбара. По старой привычке она прочитала и рыночные цены.
Лето шло.
Крупные перемены в Селланро.
Да, почти ничего не узнать против того, что было вначале. Теперь здесь стояли всевозможные строе – ния, и лесопилка, и мельница, глухая пустыня превратилась в обитаемую землю. А впереди предстояло еще больше.
Замечательнее же всего была Ингер, так она переменилась и такая опять стала работящая.
Прошлогодний кризис не мог сразу побороть ее легкомыслия, вначале у нее бывали рецидивы, она ловила себя на желании поговорить о тюрьме и о Тронгеймском соборе. О, маленькие, невинные штучки, кольцо же сняла с руки, а вольно подоткнутые юбки спустила пониже. Она сделалась задумчива, на усадьбе стало тише, визитов поубавилось, незнакомые женщины и девушки из села приходили реже, потому что она не занималась с ними. Нельзя жить в глухой пустыне и постоянно веселиться. Радость не развлечение.
