– Говорят.
– Да, – отвечал Аксель, – может статься.
– Так.
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому я спрашиваю, – ответила Барбара, – что ты отнял у моего отца дом и угол, а теперь отнимаешь и хлеб.
Молчание.
Но тут уж Аксель не захотел больше уступать:
– Я скажу тебе одно, – воскликнул он, – ты не стоишь всего того, что я делаю для тебя и для твоих родных!
– Ну-у, – сказала Барбара.
– Нет! – крикнул он и стукнул кулаком по столу. Потом встал.
– Не воображай, пожалуйста, что запугаешь меня! – завизжала она и подвинулась ближе к стене.
– Запугать тебя! – повторил он и презрительно засопел. – Но теперь я всерьез хочу знать, что ты сделала с ребенком. Ты его утопила?
– Утопила?
– Да. Он был в воде.
– А, так ты его видел! – закричала она. – Ты ходил, – она чуть не сказала: понюхать, но не посмела, не такой у него был вид, чтоб с ним можно было сейчас шутить. – Ты ходил смотреть?
– Я видел, что он побывал в воде.
– Да, – сказала она, – это-то ты мог видеть. Он родился в воде, я не могла встать, я поскользнулась.
– Вот что, поскользнулась.
– Да. И в ту же минуту ребенок родился.
– Так, – сказал он. – Но ты захватила из дому узел. Должно быть, на тот случай, что поскользнешься?
– Узел? – повторила она.
– Большую белую тряпку, ты разрезала одну из моих рубах.
– Да, – сказала Барбара, – эту тряпку я взяла с собой, чтоб завязать в нее можжевельник.
– Можжевельник?
– Ну да, можжевельник. Разве я тебе не говорила, что пошла за можжевельником?
– Как же. Или за осокой. – Ну да, все равно, за чем…
Но даже и после такого крупного столкновения отношения между ними опять наладились, то есть не совсем наладились, а стали сносными. Барбара была разумнее и покладистее, она чуяла опасность. Но при таких условиях жизнь в «Лунном» стала еще более натянутой и неприятной, без доверия, без радости, вечно настороже. Жизнь эта тянулась день за днем, но пока она в общем кое-как тянулась, Акселю приходилось быть довольным. Он взял к себе эту девушку, она была ему нужна, он был ее возлюбленным и связал с нею свою жизнь. Ведь нелегкое это дело – переделать и себя, и жизнь. Барбара знала все, что касалось его хозяйства: где стоят чашки и котлы, когда понесут козы и коровы, много ли корму на зиму или в обрез; что это молоко на сыр, а это – на еду; чужой человек ничего этого не будет знать, да чужого, пожалуй, еще и не найдешь.
Но много раз Аксель Стрем подумывал о том, чтоб заменить Барбару другой работницей, временами она становилась настоящей ведьмой, и он почти боялся ее. Даже в ту пору, когда он был с ней счастливым, его иногда отпугивала ее необычайная жестокость и грубость, но она была красива, у нее бывали и ласковые минуты, и она так горячо прижимала его к своей груди. Это было раньше, теперь все миновало. Нет, спасибо, он не желает опять попасть в ту же историю! Но нелегко переделать себя и жизнь:
– Давай повенчаемся сейчас же! – говорил Аксель и приставал к ней.
– Сейчас? – отвечала она. – Нет, сначала я съезжу в город полечить зубы, они скоро все вывалятся.
Итак, приходилось оставить все по-старому, а Барбара теперь даже не получала жалованья, но имела гораздо больше, и каждый раз, когда она просила денег и получала их, она и благодарила за них как за подарок. Впрочем, Аксель не понимал, на что она может тратить деньги, зачем ей деньги в глуши? Копит она, что ли? Но зачем она копит? Только и делает, что копит круглый год?
Аксель не понимал очень многого: разве он не подарил ей обручальное кольцо, не подарил даже золотое? Правда, после этого последнего крупного подарка между ними довольно долго были хорошие отношения, но на веки вечные его не хватило, – куда там! А не мог же он постоянно покупать ей кольца.
Словом, мил он Барбаре или не мил? Чудные эти бабы! Можно подумать, что ее где-то дожидается готовенький муж со скотиной и полным хозяйством! С досады на бабьи глупости и капризы Аксель частенько доходил до крайности и стучал кулаком по столу. Бросалось в глаза, что в голове у Барбары как будто ничего не было, кроме городской жизни в Бергене. Ладно. Но зачем же, черт побери, вздумала она приезжать сюда, на север? Телеграмма от отца сама по себе не сдвинула бы ее ни на шаг, наверное, у нее была какая-нибудь другая причина. А теперь ходит недовольная с утра до вечера, год за годом. И котлы-то деревянные, а не жестяные или медные, и горшки-то вместо кастрюль, и вечная дойка вместо прогулок на фермы, и мужичьи сапоги, серое мыло, мешок с сеном в изголовье; и ни военной музыки, ни людей, так и живет…
После того крупного столкновения они ссорились часто, очень часто.
– То ли нам говорить, то ли нам молчать об этом! – говорила Барбара, – а ты вот не очень-то помнишь, как обошелся с моим отцом.
– Ну, а что такое я сделал?
– Ты отлично знаешь, – отвечала она. – Ну да, впрочем, тебе все равно не быть инспектором.
– Ну?
– Да, я не поверю, пока не увижу.
– По-твоему, у меня не хватит на это ума?
– Счастье твое, если у тебя есть ум, но читать и писать ты не умеешь и никогда не возьмешь в руки газету.
– Я умею читать и писать для себя, – сказал он, – а ты просто халда!
