– Ты не веришь? – воскликнула она. – А помнишь, детский трупик в городском заливе? Это я его бросила туда!
– Что? – проговорил он.
– Да тот трупик-то. Ты ничего не помнишь. Мы читали про него в газете.
Помолчав, он закричал:
– Ты просто сумасшедшая!
Но его растерянность, должно быть, поддала ей жару, придала какую-то особенную силу, так что она смогла рассказать и подробности:
– Я положила его в ящик – он был мертвый, я убила его, как только он родился. И когда мы выехали в городской залив, я его выбросила.
Он сидел мрачный и безмолвный, а она продолжала говорить:
– Это было давно, несколько лет тому назад, когда она уезжала в «Лунное». – Так что он видит, что не все узнается, далеко не все. Как он думает: что было бы, если б узнавалось все, что делают люди? А что делают замужние женщины в городах?
Они убивают детей еще до того, как те родятся, для этого имеются специальные доктора. Там не хотят иметь больше одного, в крайнем случае двоих детей, и тогда доктор просто чуточку вскрывает им матку. Так что Аксель может ей поверить, – там это вовсе не бог весть какая штука.
– Так, значит, и последнего ребенка ты тоже прикончила? – спросил Аксель.
– Нет! – ответила она с величайшим равнодушием. – Да мне и не надо было, – сказала она. Но еще раз возвратилась к тому, что это было бы не так страшно.
Казалось, она привыкла постоянно иметь этот вопрос перед глазами, потому и стала так равнодушна. В первый раз ей, может быть, было все же немножко жутко, немножко страшно убивать ребенка; а во второй? Она рассматривала самое деяние с какой-то исторической точки зрения: это сделано, и так делается.
Аксель вышел из избы с тяжелой головой. Его не столько занимало, что Барбара убила своего ребенка, – его это не касалось. И то, что она вообще имела этого ребенка, тоже не стоило особенного разговора. Невинностью она не была, да и не притворялась. Наоборот, она не скрывала своей осведомленности и даже научила его некоторым запретным забавам. Ладно. Но последнего ребенка он отнюдь не желал терять, маленький мальчик, беленькое тельце, завернутое в тряпку. Если она была виновна в смерти этого ребенка, она причинила зло ему, Акселю. Разорвала связь, имевшую для него большую цену, и притом такую, какой он уже не мог создать. Но возможно, что он обвиняет ее и напрасно: может быть, она действительно упала в ручей и не успела подняться. Хотя узел-то ведь был с ней, половина рубашки, которую она взяла с собой…
Но часы шли, наступил полдень, потом вечер. Аксель улегся в постель, долго пролежал, глядя в темноту, наконец заснул и проспал до утра. А там настал новый день, а после него другие.
Барбара оставалась все такая же. Она знала многое из того, что делается на свете, и равнодушно относилась к мелочам, представлявшим опасности и страхи в деревне. С одной стороны, это было утешительно – она была бодра за обоих, беспечна за обоих. Да и вообще-то она вовсе не представляла собой ничего страшного. Барбара – чудовище? Ничего подобного. Наоборот – красивая девушка, голубоглазая, чуточку курносая, золотые руки – как работает! Она постоянно скучала, ей надоели и хутор, и деревянные горшки, требовавшие усиленного мытья, надоел, может быть, и сам Аксель, и проклятое затворническое житье, но она не убивала ни одно живое существо и по ночам не стояла над Акселем с занесенным ножом.
Только один раз еще заговорили они о детском трупике в лесу. Аксель опять сказал, что лучше было бы похоронить его на кладбище и закидать землей, но Барбара, как и раньше, утверждала, что ее способ действия гораздо лучше.
После чего сказала нечто, указывавшее, что и она тоже рассуждала, проявляла изворотливость ума, думала маленьким, жалким мозгом:
– А если откроется, я поговорю с ленсманом, я у него служила, госпожа Гейердаль мне поможет. Не у всех такая протекция, а их все-таки оправдывают.
И кроме того, отец мой в ладу со всеми властями, и сам понятой, и все такое.
Аксель только покачал головой.
– Ты не веришь?
– Что же, по-твоему, может сделать твой отец?
– Не твоего ума дело! – сердито крикнула она. – Думаешь, погубил его тем, что отнял у него дом и кусок хлеба?
По-видимому, у нее было представление, что репутация отца несколько пошатнулась за последнее время и что это может повредить ей самой. Что мог ответить на это Аксель? Молчать. Он был миролюбивый и работящий человек.
К началу зимы Аксель Стрем остался опять один в «Лунном», Барбара уехала.
Да, все было кончено.
Она говорила, что поездка ее в город будет непродолжительна, ведь это не в Берген, но она не хочет оставаться здесь и терять один зуб за другим, пока они не вывалятся все до единого.
– Сколько же это будет стоить? – спросил Аксель.
– Почем я знаю! – ответила она. – Во всяком случае, тебе это ничего не будет стоить, я заработаю.
Она объяснила, почему лучше предпринять эту поездку именно теперь: сейчас доятся только две коровы, к весне понесут две другие, да и все козы будут с козлятами, потом начнутся полевые работы, дела будет по горло до июня.
– Делай, как хочешь, – сказал Аксель.
