Ее пальцы стиснули холодную металлическую рукоять в кармане, и, когда Марк Рашнелл направился к телефону, решение было принято мгновенно. Времени на слабость не было. Она должна была выполнить важную работу. У Эвелин Стоун было много социальных ролей, но в глубине души она оставалась просто матерью. И сейчас ее сын нуждался в материнской защите.
Поездка домой проходит как в тумане, и я даже удивляюсь тому, что не проехала свою остановку. Я иду домой от станции, и мое расстегнутое пальто развевается на пронизывающем ветру. Я больше не в состоянии чувствовать холод, который пробирает меня до костей. Вместо того чтобы опустить голову и уклониться от резких порывов ветра, я продолжаю смотреть прямо перед собой, благодарная ледяному холоду за напоминание о том, что я все еще жива и что у меня есть это тело – даже когда я чувствую себя отделенной от него.
Моя мать – лгунья.
Моя мать – убийца.
Я крепко стискиваю зубами язык, пока жгучая боль и необходимость от нее избавиться не остаются единственным, о чем я могу думать.
Я пытаюсь осмыслить происходящее, но мозг не может довести до конца ни одну мысль – ее тут же перебивает другая. Если на спусковой крючок в доме Рашнеллов нажала мать, а не Макс, значит, он действительно покончил с собой? О чем еще она солгала? А что насчет Джейка? Если он не помогал Максу, не выгораживал его, то почему теперь его обвиняют в преступлении, которое совершила моя мать?
Я достаю телефон и набираю один из немногих номеров, которые до сих пор знаю наизусть, – наследие моих подростковых лет. Она отвечает быстрее, чем я ожидала, и, несмотря на то что это я ей звоню, я не могу подобрать слова.
– Ты на связи? – спрашивает она.
– Я знаю, – шепчу я. Так громко, как только могу. – Это сделала ты.
– Ты одна?
– Да.
– Я скоро приеду.
Это будет первый раз, когда она навестит меня здесь, в моей новой жизни, и я надеялась этого избежать, но у меня нет сил спорить, и я просто вешаю трубку, не отвечая.
Я вижу ее через окно, когда она выходит из подъехавшего к дому такси, и думаю о том, что, может быть, впервые в жизни вижу ее по-настоящему. Оказывается, моя тихая мать никогда не была такой уж тихой…
Я открываю дверь, прежде чем мама успевает нажать на кнопку звонка, и она заходит внутрь. Мы обе молчим. Похоже, это наша семейная особенность. Я провожаю ее в гостиную и наливаю нам обеим по порции бурбона. Но никто из нас не произносит ни слова. Это такой социальный танец? Игра? Я проглатываю свою гордость и заговариваю первой.
– Больше никакой лжи, – требую я, протягивая ей бокал. Наклонившись, замечаю полукруглый шрам у края ее ключицы – там, где платье не до конца закрывает круглую отметину, которой когда-то заклеймил ее мой отец. Это лишь один из многих шрамов, скрытых под одеждой.
– Я приехала сюда не для того, чтобы лгать тебе, – говорит мама, делая глоток.
– Надеюсь, что нет.
И все же я настороже. Я сама давала много обещаний, которые не намеревалась выполнять.
– Что ты хочешь знать?
– Откуда у тебя пистолет?
– Ты всегда начинаешь с практических моментов, – язвительно улыбается мама. – Он принадлежал твоему отцу. Я не знаю, откуда он его взял. Пистолет точно не был зарегистрирован в полиции, но ты же знаешь своего отца – он всегда стремился заполучить то, что давало ему ощущение силы.
– И после его смерти ты оставила его себе?
– А что мне оставалось делать? Не сдавать же в полицию… Кроме того, я хорошо усвоила, что нельзя воспринимать свою безопасность как должное.
– Однако это не уберегло Макса, верно? Мне нужно знать, почему и как он умер, мама. Что случилось на самом деле?
Она закрывает глаза, и я вижу, какую боль причиняют ей мои слова. Я вижу, как они вонзаются ей под кожу, как ее тело сотрясает физическая дрожь от их воздействия.
– Он был там вместе со мной. Мы с Максом приехали к ним домой. Но он не убивал Марка и Беверли Рашнелл. Твой брат никогда не смог бы никого убить – но ты это уже знаешь. Честное слово, то, что он был со мной в доме, не было ложью. Конечно, Макс не знал, что у меня с собой был пистолет твоего отца; мы оба знаем, что он был слишком мягким для подобных вещей – по крайней мере, пока не стало слишком поздно. В конце концов именно эта мягкость и погубила его. Возможно, в этом и кроется моя ошибка. Он не смог справиться, понимаешь? Макс, которого мы обе знали, после этого убийства просто начал рассыпаться на части. Он и так тяжело переживал этот шантаж, а случившееся оказалось для него непосильной ношей. Я пыталась защитить его, не позволить ему сделать то, о чем он потом пожалеет. Ты должна мне поверить. Он хотел пойти в полицию и сдаться. Чувство вины разъедало его изнутри. Мне просто нужно было выиграть время. Я думала, он послушает меня… Думала, если я буду заботиться о нем, то в конце концов с ним все будет в порядке…
– А когда он не послушал? – Это та часть, которая меня по-настоящему пугает.
