– Хорошо, – медленно произносит она. – Как вам наверняка известно, подобные преступления часто совершает кто-то из близких жертвы. Вы можете составить для меня список жителей города, с которыми он дружил?
– Конечно. Я принесу его в участок завтра.
– Буду благодарна. – Теперь сержант смотрит на меня уже иначе. Я знаю, она ожидала большего.
– А над другим вашим вопросом я еще подумаю. Вы правы, я мысленно перебираю все возможные варианты, но пока у меня нет ответов. Обещаю, я дам вам знать, как только что-нибудь вспомню. Мне жаль, что я не смогла помочь сегодня, – добавляю я, надеясь угодить ей, вернуть ее уважение.
– Это было бы замечательно, спасибо. – Она благодарно улыбается, но при этом задерживает на мне взгляд чуть-чуть дольше положенного, и я гадаю, не попалась ли мне наконец равная соперница.
Мама стоит низко склонившись, и с того места, где я нахожусь, мне виден изгиб ее позвоночника. Руки у нее на удивление сильные и жилистые для такого хрупкого тела – я не ожидала увидеть подобное. Когда она вонзает лопату в землю, а потом поднимает пласт почвы, я вижу, как под ее кожей перекатываются мышцы. Мама всегда любила садоводство, и для меня не сюрприз, что в такой день, как сегодня, она не лежит в постели, свернувшись калачиком, а возится в саду.
На протяжении многих лет мама вкладывала в этот сад каждую частичку своей души. Всю свою боль, все свое горе, всю свою любовь. От одной мысли об этом у меня по коже бегут мурашки; в течение всего моего детства, когда она была мне нужна, я, выглянув в окно, видела, как она – вместо того чтобы взять меня за руку, утешить, поддержать – возится в саду. Ухаживает за своими цветами. Тщательно пропалывает и подрезает, уничтожает гниль, пока та не захватила ее драгоценный сад, а тем временем в ее собственном доме разрастается тление. Было лишь вопросом времени, когда его плети обовьют меня и утянут всех нас под землю.
Тогда я отчаянно нуждалась в ней, но она всегда казалась далекой – как будто половина ее существа пребывала где-то в другом месте. Физически она была здесь, в этом доме с нами, но ее материнская часть как будто все время скрывалась от нас. Мама была призраком в собственном доме. В детстве я злилась на нее за это. Мне нужна была моя мать.
– Чем ты занимаешься? Тебе нужна помощь? – окликаю я.
Она вытирает пот со лба перчаткой и отмахивается от меня.
– Просто заросший участок. Самое время избавиться от этого беспорядка. Я справлюсь сама. Спасибо за предложение, иди в дом.
Я думаю о том, чтобы не послушаться ее. Натянуть папины перчатки, которые, скорее всего, по-прежнему лежат в сарае, и пристроиться рядом с ней. Показать ей, что мы вместе. Что она не одинока: муж и сын умерли, но осталась дочь. Однако я никогда не увлекалась садоводством, и картина, в которой мы бок о бок убираем сорняки, опутавшие наши жизни, колючие и опасные, быстро превращается в нечто иное. Сорняки сжимаются вокруг моей талии, выдавливая из моей груди дыхание. Моя мама могла бы освободить меня, у нее в руках ножницы, но она ничего не делает. Она смотрит, как я умираю.
Да, когда росла, я отчаянно нуждалась в маме. Она присутствовала в моем детстве. Она всегда была рядом. В этом доме. Наблюдала. Молча. Слишком тихо. В этом и заключалось ее преступление. Это то, за что я не могу ее простить. Она была рядом, но не защитила меня.
– Ладно, поставлю кофе, – говорю я и иду в дом.
Пока закипает чайник, я раскрываю блокнот и начинаю составлять список для сержанта Роуз.
Это формальность. Единственное имя, которое приходит мне в голову, – то имя, которое я не могу записать:
Одно из условий освобождения Джейка под залог – он не может покидать территорию радиусом в одну милю от того места, где находится. На его ноге висит браслет с маячком. Если б за последнюю неделю он хоть раз нарушил условия залога, это попало бы во все новости. Тем не менее я делаю пометку – попросить Отиса проверить.
Это слишком тяжело, и я опускаю голову на руки. Закрываю глаза. Скриплю зубами. Как я дошла до такого? Неужели это происходит на самом деле?
