– *** … – обратился он ко мне на диковинном языке, больше смахивающем на говор индейцев Майя.
– Моя твою не понимать… – изможденно развел руками, выдохнув с глухим рваным свистом.
Судя по всему, отделаться легкими ушибами не удалось. Внутренности горели огнем, будто их жарили на раскаленной сковороде.
– *** … – настойчивее добавил бомж, протягивая мне руку.
Вонючий лондонский бездомный приглашал в упоительное путешествие на самое дно моей никчемной жизни. Прости, Максим Горький, но я действительно в прямом и переносном смысле оказался «на дне».
Старый ливанец помог мне подняться и, прихрамывая, как два раненных солдата, мы поплелись вперед по освещенной пустынной улице. Каждый шаг давался с титаническим трудом, я еле сдерживался, чтобы не застонать от распиравшей ноющей боли в грудине. Неожиданно новый друг радостно улыбнулся, похлопав меня по плечу. Он указал на подсвеченную неоновую вывеску в конце улицы.
До хруста стиснул пальцы, стараясь не расчувствоваться, как кисейная барышня. Он помог мне дойти до приюта, какая ирония! Только сейчас дошло, что, несмотря на жизнь в роскошном рублевском особняке, у меня никогда не было дома в широком смысле этого слова.
Ливанец продолжал что-то мне втирать, но вместо ответа я тихонько запел:
Беженец хрюкнул, принимаясь энергично стучать грязными ладонями, и тогда я заорал на всю улицу:
– *** – бурно аплодируя, мой спутник начал пританцовывать.
Вот такой странный дуэт – два бездомных посреди пустынной улицы корчились от смеха со слезами на глазах.
Ливанец тихонько отварил скрипучую дверь, помогая мне пройти в просторное темное помещение приюта с десятками железных коек по периметру.
В это мгновение силы окончательно покинули. Я упал на одну из них, отвернулся к стене, закусив губу до крови, чтобы никто не услышал сдавленные булькающие звуки, доносящиеся из горла.
