Рылеев сложил письмо Ростовцева вчетверо и засунул к себе в карман.
— Поздно!
Николай заехал в Аничков к детям. Ему надо было вырваться из сгустившейся атмосферы Зимнего, где то ли топили жарко, то ли воздух весь выдышали, а взамен напустили какую–то густую отраву. На половине жены на него вихрем налетела Мэри, повисла у него на ноге и потребовала катать ее по комнате. Мэри он никогда не мог отказать. С нею было легко, она весь день крутилась как волчок, но зато вечером ее совсем не нужно было укладывать — набегавшись за день, ребенок засыпал, лишь коснувшись головою подушки. Вот старший, Сашка, был другой — боязливый, замедленный. Это беспокоило. Николай бы предпочел, чтобы Мэри, а не Сашка была мальчиком — со всеми вытекающими из этого последствиями. Сашка теперь будет наследник. Надо с ним заниматься, учить, чтобы не бросили его потом нежданно–негаданно в эту неразбериху. Николай подумал, что, наверное, никогда не простит ни Константину, ни покойному брату суматохи этих дней. Похромав вокруг зала с хохочущей Мэри, которая, обвив его штанину ногами и руками, держалась крепко, как обезьянка на дереве, Николай вдруг понял, что к нему вернулась острота соображения.
Даже если этот поручик и сумасшедший (очень смахивает, в самом деле, и так молод), судя по всему, заговор есть, и нешуточный. Даже если не считать донесения Дибича о тайных обществах, одних только намеков Милорадовича достаточно, чтобы понять: в гвардии все пронизано недовольством. Присяга Константину для них — только предлог, чтобы сбросить его и захватить власть в стране. Значит, первая задача: сделать так, чтобы вторая присяга прошла спокойно. Надобно пораньше начать, чтобы упредить их планы. Пускай господа сенаторы раз в жизни поднимутся в 5 утра! Второе — непременно явиться сегодня на заседание Государственного совета с Мишелем как с живым свидетелем и вестником братней воли. Это придаст уверенности. К вечеру он должен вернуться. Значит, заседание назначить не ранее восьми. Далее — на завтра вызвать Серафима… или нет, не откладывая, поговорить с митрополитом еще сегодня.
Мэри, услышав в соседней комнате звонкий голос сестры, без малейшего сожаления отцепилась от отца и убежала. Николай постоял в дверях, глядя на девочек. «Боже мой, они совсем не говорят по–русски. Шарлотта все время с ними, все понятно. А у меня уже нет времени — и не будет. Взять русскую няню, учителя, в конце концов». Сашка сидел один в своей комнате, в своей любимой гусарской курточке, сосредоточенно раскрашивая акварелью какую–то большую литографию с батальной сценой. Увидев отца, мальчик встал и хмуро поклонился.
— Привет, Сашка! — сказал Николай по–русски. — Что это ты рисуешь?
— Битва Александра Македонского при Гранике, — отвечал ребенок по–французски, — вы не смотрите, я еще только начал.
Николай поморщился.
— Я тебе по–русски говорю, и ты мне по–русски отвечай!
Мальчик еще более помрачнел.
— Хорошо, папенька.
Николай вздохнул и осторожно опустился на детский стульчик.
— Сашка, — он притянул ребенка к себе, убрал с его лица длинные льняные волосы и посадил к себе на колено, — видишь ли, Сашка… Я завтра буду императором, а ты цесаревичем. Знаешь ли ты, что это значит?
— Нет, папенька, — отвечал Сашка, отвернувшись.
— Это значит, что мы с тобой уже не будем играть в игрушки. У нас с тобой теперь будет новая работа, самая трудная работа на свете, и мы будем стараться делать ее хорошо. Ты будешь мне помогать, ты уже большой. Тебе придется много учиться. Ты готов?
Сашка не отвечал. Он плакал.
Если еще ранее и были сомнения, то теперь их не оставалось. Правительство все знает, значит, надо выступать немедля. В том, что оно все знает, сошлись все. Не может быть, чтобы Ростовцев в личной беседе с Великим князем не сказал ему большего…
— Лучше быть взятыми на площади, нежели на постели, — подытожил Николай Бестужев, — пусть лучше узнают, за что мы погибаем, нежели будут удивляться, когда мы тайком исчезнем из общества. Главное, что никто не будет знать, где и за что мы пропали!
— Да и подлецы мы будем, ежели после всех клятв наших не воспользуемся случаем, — соглашался Пущин.
«Вот эти двое — люди дела, а не слова, — думал Кондратий Федорович. — Ах, если бы таких было поболее среди нас!»
И действительно, людей было много — они уже не помещались в скромной рылеевской гостиной. Кивера, шпаги, эполеты. А на поверку — одни крикуны.
— Надо разбить кабаки! — самозабвенно кричал Якубович. — Чернь должна опьяняться! — сам он уже, судя по всему, успел опьяниться. Глаза его были красные, мутные. — А там, взять в ближайшей церкви хоругви и с иконами, с пением — на площадь! Только так!
