— Неважно. — Я представил себе Мэриэн, ее образ съежился, вот она склонилась над чашкой черного кофе, окончательно уменьшилась в размере и с тихим плеском упала в кофе. — Думаю, что ей недостает вас.
— Мне очень жаль это слышать. — Он бессильно развел руки. — Знаете, здесь нет ничего личного. У нас просто ничего не выходило в постели. Мы с ней говорили об этом. Мои вампирские вкусы. Это мои проблемы, а не ее.
Она не предавалась любви на кладбищах? Не хотела показываться с ним на людях? Но вслух я сказал:
— Понимаю.
Что бы я ни думал о его сексуальных предпочтениях, не стоило спрашивать о них его самого. Я бегло оглядел квартиру: узнаешь человека по его жилищу. Метонимия.
— Знаете, я ведь ни разу не видел вашу квартиру. Не возражаете, если я ее посмотрю?
— Пожалуйста. Но я хочу принять душ, а то эти шорты того и гляди сгниют на мне. Оставайтесь, сколько захотите. Осторожнее с ловушками и с трупом за диваном.
Он вернулся в ванную и закрыл дверь. Через мгновение до меня донесся шум льющейся воды. Все складывалось очень удобно. Шаги мои отдавались эхом, как в необжитом доме. Действительно, белые стены квартиры остались голыми. Непосредственно у входа в спальню висел плакат, написанный каллиграфическими восточными иероглифами. Я решил при случае спросить, что означает эта надпись. Спальня была приблизительно такой, какой я ее себе представлял: гигантский пружинный матрац на деревянной раме, плотно прижатой к стене моего кабинета. На спинку купленного в «Уол-Марте» стула брошена сорочка. Над простеньким сосновым шкафом висела застекленная миниатюра Магритта «Изнасилование», но изображено на ней было совсем не то, что вы могли бы подумать. На картине было изображено милое женское лицо на стройной шее, обрамленное золотистыми волосами. Но, приглядевшись, можно было понять, что глаза — это груди, нос — пупок, а рот напоминает треугольник лобка. Шея начиналась непосредственно под промежностью. Именно над этой картиной на моей стороне стены висел эстамп со сценой катания на санях. Я внимательно пригляделся к Магритту. С левой стороны картины, едва ли не у самого края, я заметил просверленное мною отверстие. Оно было почти незаметным, и вообще сомнительно, что его можно было увидеть, если смотреть на картину, а не на стену. Я подравнял шпаклевку, и ее белая поверхность слилась с белой поверхностью стены. Теперь я видел это пятно только потому, что знал о его существовании. Я на цыпочках отошел от стены, чувствуя себя диверсантом, заложившим бомбу с часовым механизмом.
Вода в душе продолжала течь. У меня был шанс отыскать три тайные улики преступления, но я паршивый детектив, в лучшем случае литературная ищейка. Я исследую описания и короткие рассказы, а не реальные предметы или реальных людей. В квартире было не так уж много вещей, которые могли что-то сказать о своем владельце. Японская ширма была изящна и создавала членение пространства, которого раньше не было. Я обошел препятствие. На полу лежал выцветший, бывший когда-то зеленовато-бежевым коврик. В углу гостиной стоял письменный стол с компьютером; монитор и клавиатура были прикрыты чехлами, как мертвецы саванами. Ящики стола были заперты — странная предосторожность для одиноко живущего человека. Стулья заменяли брошенные на пол подушки, казавшиеся странно сплющенными, но, скорее всего, так только казалось, так как их не обрамляли привычные рамки стула. Единственным предметом мебели, о котором стоит сказать, был массивный книжный шкаф, стоявший у дальней стены. Он был набит книгами по истории, включая такие интересные вещицы, как китайская энциклопедия и два желтых тома об этиологии заболеваний и боли. На верхней полке шкафа я заметил некоторые орудия моей профессии: Джойса, Манна, Набокова, Берджесса — набор эрудита. В коридоре стоял двойник этого шкафа, также заставленный книгами по истории.
У меня не было времени осмотреть стенные шкафы и чуланы, если не считать большой кладовки в прихожей, дверь которой была открыта настежь. Коричневый грузовой велосипед стоял здесь, как изгнанный за провинности пес, на раму была намотана двойная эластичная корда. На стене висели свитера и спортивные брюки, вместе с несколькими шинами. Посередине красовался огромный ящик с запчастями к велосипеду — фарой, седлом — и эластичным шнуром. Большая часть его казалась сильно потрепанной и не раз использованной. Некоторые куски были так растянуты, что покрытие растрескалось, обнажив скелет из скрученных волокон. Один из шнуров показался мне запачканным кровью, но, приглядевшись, я увидел, что это цвет матерчатых волокон.
