Плоть полностью

Когда я, опустив жесты, рассказал об этом Сьюзен, она не стала скрывать свою радость по поводу того, что Макс бросил Холли, которая ему совсем не подходила.

— Но Макс тоже неподходящая пара, — добавила она, и, хотя я понял, что она имеет в виду, разговор стал меня раздражать.

Мы читали лежа в постели. За вечер мы едва перекинулись парой слов. После обеда я ушел в кабинет, а Сьюзен пошла в кино и посмотрела фильм, название которого успела забыть по дороге домой. Впрочем, мы не так уж много времени проводили врозь, вместе мы проводили гораздо больше времени, но это отнюдь нас не сближало. Нам просто не о чем было больше говорить, разве только о Максе, но даже и тут я многого недоговаривал. Эта скрытность вызывала у меня чувство вины и еще больше увеличивала отчуждение.

Секс в наших отношениях тоже стал исключительной редкостью. В тот день я снова мастурбировал в кабинете, представляя себе молодых особ женского пола. Проделанное мною отверстие в стене осталось нетронутым, так как у соседа не происходило ничего интересного. Много позже я думал: слышал ли меня Макс? Правда, один человек производит не так уж много шума. Подслушивала ли Сьюзен, что творится за стеной, когда меня не было дома? Я не решался спросить об этом, ибо сам вопрос мог бы навлечь обвинения с ее стороны.

Если вы уже поняли, что я за человек, то, естественно, понимаете, что я не стал спрашивать. На Сьюзен была прозрачнейшая ночная рубашка, обнажавшая одно плечико, но я не двигался. За последние несколько месяцев я еще больше раздался в поясе и теперь чувствовал себя толстым и глупым в ставших мне тесными трусах. Подспудно я ждал, что Сьюзен проявит инициативу и первой меня обнимет, но ничего подобного не произошло. Тогда я для затравки упомянул Макса, но это еще больше охладило Сьюзен.

— Слава богу, что ты не похож на Макса, — сказала Сьюзен и натянула рубашку на плечо.

Теперь должна последовать моя реплика.

— Интересно, похожа ли ты на Холли? — Я потянул с нее ночную рубашку.

Сьюзен отпрянула, но я держал ее довольно крепко, и тогда она сорвала с меня трусы, и мне пришлось отыграться на ее рубашке, которую я с нижайшими извинениями порвал. Мы были на верном пути, но в решительный момент моя плоть воспротивилась. Не помогли никакие ласки — с равным успехом можно было теребить шею обезглавленной индейки. Я чувствовал себя паршиво, и Сьюзен сказала, что это не имеет никакого значения, отчего мне стало еще хуже.

Мы выключили свет, но мне потребовался еще час, чтобы уснуть. Потом мне приснилось, что я стою перед толпой баб, каждая из которых так и норовила пнуть меня по яйцам. Режиссер — статуя толстого Приапа — с дешевой сигарой во рту наблюдал за сценой, отпуская критические замечания.

Сьюзен решительно не была настроена знакомить Макса с кем бы то ни было, но на этот раз он не стал ждать милости. Следующей подобранной им женщиной оказалась необъятных размеров певица по имени Элен Клаус с кафедры музыки. Элен, исполнявшая партии сопрано в Мемфисском оперном театре, обладала тем тяжеловесным достоинством, для обозначения какового немцы пользуются словом Bleibtheit, а французы, умеющие элегантно называть любые особенности тела, даже двумя — avoirdupois и embonpoint. Это была мощная колонна в женском образе, вполне способная подпереть крышу какого-нибудь довоенного особняка. У нее были величественные, словно у императрицы, манеры, но это не остановило Макса. Он сказал, что много месяцев ждал, что кто-нибудь сможет его с ней познакомить, но не дождался и решил взять инициативу в свои руки. Элен понравилась сама идея — стать предметом поклонения издалека. Макс был великим сценаристом.

Был он также и изрядным хамелеоном. С Мэриэн он вел себя как интеллектуал, как этакий художник manqué с чувственными порывами. Он льстил ее чувству собственного достоинства — до тех пор, пока ее не бросил. Для Холли он совершенно преобразился, превратившись в грубоватого мужика, не лезущего за словом в карман, в мужика, который стал ученым по чистой случайности. Именно в то время он начал носить ковбойские рубашки. С Элен он стал ценителем музыки, отполированным до полного совершенства. Он снова начал носить твидовые пиджаки. Поскольку же Макс действительно был эрудитом, то он многое знал об операх и романсах.

Я был в кабинете, когда в уши мне ударила оперная ария. Стереосистема Макса — пара динамиков «Айва», поставленных на ящик из-под молочных пакетов, — такой мощностью не обладала. Когда же за стеной перешли от Верди к Вагнеру, я понял, что поют живьем. Прошло еще несколько минут, и я услышал, как открылась дверь спальни.

— Простите, — услышал я извиняющийся голос Макса. — Я просто не могу наслушаться.

— Хочешь послушать еще что-нибудь из «Тристана и Изольды»?

— После антракта.