— Я помню, как они встретились первый раз при мне. Таня вела себя очень плохо. Грубила, а то и вовсе не отвечала матери. Конфеты, которые та привезла — тогда Валя еще не работала в Поречье, — сразу же раздала девочкам, себе ни одной не оставила. Мне стало очень жаль Валю. И я решила поговорить с Таней. Ну, а она мне такое рассказала… «Знаете, говорит, что вытворяла мама, когда я была маленькой… Думала, что ничего не понимаю, а я все-все понимала. Пьянки чуть не до утра. Разные дядьки, которых я должна была называть отцами, когда же отказывалась, то получала лупцовку. Невыносимые запахи табака и водки. А сейчас приезжает — и пожалуйста, тише воды, ниже травы. Такая добрая и ласковая, прямо к ране прикладывай. А я все равно помню — пьяный хохот и неприличные слова». Поговорили мы, и я поняла: такой впечатлительной девочке, как Таня, не просто что-либо забыть и изменить свое отношение к матери. Я начала действовать на ее благородство. Доказала, что нехорошо подобным образом вести себя с матерью, да и вообще с любым человеком, который старше тебя. Говорила о сочувствии, о том, что теперь она сама может благотворно влиять на мать. Изменилась. Стала холодно-приветливой. Терпела. И только тогда я стала критически оценивать поведение самой Вали. В самом деле, приедет — и тут тебе такая фальшивая, неестественная нежность, до приторного ласковая: все «Танёк», «Танечек», «доченька», а девочке ж это как яд. Потом видит, что Таня неумолимо холодна, начинает плакать, попрекать неблагодарностью. И только углубляет ее враждебность. Я попыталась поговорить с Валей, но она мне: это вы так воспитали дочку. Ничего не хочет понимать.
— А почему Валя в таких хороших отношениях с Павловичем, не знаешь? — спросил я.
— Там какие-то особые дела. Продукты получают какие-то через буфет или что еще. Павловичу же абсолютно все равно, что будет с Таней, как и вообще с каждым, только бы вес было тихо, только бы не мешали красить стены и вести хозяйство. Интернатское и… свое. Он боится, чтоб Валя не написала жалобы в высшие инстанции, боится всяческих комиссий, поэтому наседает на меня: «Вы должны воспитать в девочке гуманные чувства. Должны убедить в том, что она ошибается. Любовь к матери, как и к Родине, — святое чувство».
— А я что говорил, — не преминул уколоть я Людмилу. — На хоругвях подонка — высокие слова.
— Ну, допустим, этими высокими словами он мне голову не затуманит. Я знаю, что стоит за этими словами. Просто Валя сказала, что откажется платить за интернат.
— Не понимаю, почему ей так хочется забрать Таню из интерната?
— Нужно же, в конце концов, разрекламировать свою порядочность. Заботливая мать-одиночка не бросила ребенка, а на последние деньги воспитала. Выбивалась из сил, терпела лишения. Сейчас она в таком возрасте, что пятнадцатилетняя дочь будет придавать особую пикантность ее положению, подчеркивать чистоту. Так можно и удачно выйти замуж.
— Не слишком ли зло ты говоришь о ней?
— Зло? Просто злая истина… У человека искорежены, вывернуты наизнанку обычные и так естественно необходимые чувства: доброта, искренность, материнская любовь. Сейчас она хочет забрать Таню на лето. Таня недавно со мной говорила. Я ей сказала: не иди. Впервые так прямо высказала свое отношение ко всему этому…
— Ну, а если Валя в самом деле откажется платить?
— Тогда нужно устраивать Таню на работу или в профтехучилище. А мне очень хотелось бы, чтоб она кончила школу. Даже сама платила бы… Но знаю, как взовьется Павлович…
— Милый ты мой педагог… — Я крепко и нежно сжал ее плечи.
Мы посидели немного молча, потом Людмила сказала с озорной решительностью:
— Давай пойдем сейчас к той сосне.
— А не боишься?
— С тобой — нет.
— Тогда пошли.
На небе в холодном, похожем на обруч облаке висел рог месяца. Темными копнами стояли кусты, отбрасывая резкие тени на поляну.
Мы прошли мимо главного шалаша и углубились в лес. Там было темно и неуютно. Влажно, горьковато пах орешник. От тишины звенело в ушах, и треск самого малого сучка под ногами казался пистолетным выстрелом.
Прямо перед нами что-то зашуршало, и я увидел, как покатился в сторону темный клубок.
— Ой, мыши, — схватилась за мою руку Людмила.
— Ежик это, трусишка.
Потом с резким криком сорвалась с ветки крупная птица, она захлопала крыльями, удаляясь от нас.
Мы шли довольно долго, а сосны все не было.
— Наверно, сбились с дороги, — сказал я.
— Давай вернемся, — по-детски захныкала Людмила, — мне страшно.
— С тобой же отважный идальго, — храбрился я.
— Знаю, милый. И все ж напрасно мы пошли… Хоть бы не заблудиться…
Я и сам этого побаивался, однако с уверенностью сказал:
— Ничего. Никуда она от нас не денется, дорога. Мы, да чтоб заблудились.
И в самом деле мы вскоре нашли ее. Люда довела меня до машины, и там, прижимая ее к груди, я спросил:
— Хочешь, чтоб мы были вместе?
— Мы и так вместе, — сказала она, пряча лицо в мою рубашку.
— Нет, навсегда.
— Очень хочу.
— Тогда слушай. Я решил подавать документы на заочное отделение. А работать буду в колхозе. Мне Сушкевич предлагал. Хочешь, чтоб так было?
