– А я, понимаешь, пять лет по Соссюру лингвистику читал, Леви-Стросса, Якобсона, Бахтина как братишек люблю и – во как уважаю!
Тут второй бандюган достает три четверти «Абсолюта перцового» – красивая такая, тонкого стекла и цены высокой водка – одно плохо: только четверть в ней кристально плещется – и строго так одергивает напарника:
– Ты что-то, Петька, совсем забурел. На вот – сполосни от рыбы ладошки, морду побрызгай. – И давай лить водку на щебень, я аж поперхнулся.
Помыли они руки, умылись – и собираются уходить. Встали, оглядели лавку – не забыть бы чего. На меня не смотрят – нечего смотреть ведь.
Тут сзади из кустов к ним еще трое в шимпах, победней, подходят – и встали в сторонке. Пригляделся – стоят тихо и в карманах щупают, катают нечто, что ли.
Ну, думаю, сейчас начнут палить. И тихо так, не раскланиваясь, пригибаюсь и в сторонку отгребаю понемногу – без внезапных движений.
А Барсук мне:
– Цыц! С нами пойдешь. Море пить будем. Правда, Петь, ведь наш мальчик-то, совсем наш!
Здоровый Петька плечом – крутым, как бугор, – повел под кожанкой и на маленького вполоборота глянул:
– Как хочешь. Только странно мне это, ты знаешь.
Короче, те, что из кустов образовались, сподобились ихними телоблюстителями. Деловые такие, услужливые – все молчат и головы набок клонят: у них по наушнику в каждом левом ухе блестит – будто слушают глас Старшого или тайное радио.
И я оказался вроде как при них – плетусь и шаркаю, а зачем – еще не знаю, из праздности, видимо.
А с Барсуком творится уж совсем пурга: он то трезвеет, прямо идет, глазом в стеклышко зыркает, а то совсем в стельку стелится, на руки телохранам падает. Прям как мальчик маленький с папой-мамой за ручки: два-три шага нормально пройдет и вдруг – повиснет. Третий же рядом с грозным Петькой пошел – адъютантом вышагивает.
Ну, думаю, придуряются типчики: непременно надо держать с ними ухо востро, а то выйдет неприятность. (Я же не знал, что она, неприятность-то, и так уже вышла…)
Между тем скверик кончается, сходим с обочины.
Тут, откуда ни возьмись, «понтиак» кровавый – вжик: колеса – как солнца. Водила миллиметраж хотел по бордюру выправить – ботинок мне со ступней отдавил. Хотя и не больно, но нагло. Надо, думаю, возмутиться.
Смотрю на водилу подробней – а тот пушку с правого сиденья принял, на торпеду швырнул, будто вещь какую. Ладно, думаю, пусть пока катается как хочет…
А на правое сиденье уже укладывают Барсука под локотки, распахнули задние дверцы и предлагают мне присаживаться подле Молчуна…
В общем, чем дальше, тем глуше – как в сказке.
Колесим мы, значит, по центру на кумачовом «понтиаке» – девки на нас с тротуаров заглядываются, парни оборачиваются. Наше счастье – пробок ни одной, есть где с ветерком раскатиться. И мне езда очень нравится – полгода хожу пешком, деньги на такси экономлю. Устроился поудобней – бутылку свою в рукав чуть передвинул, чтоб не выпала, и стекло на всю спустил – глаза с удовольствием подставил встречному ветру.
Барсук сначала вздремнул, потом приободрился, стал хулиганить: высунется на светофоре перед какой-нибудь пешеходной бабенкой – и то песню орет ей про княжну Стенькину, то «Облако в штанах» декламирует. Кричит-рычит:
– Мар-р-рия! Дай! Не хочешь?! – Ха!
Женщины от его рожи справедливо шарахаются, а он им вдогонку: «У-у-у!» – и ладошкой по юбке – хлоп, словно ловит муху в кулак.
Короче, поколбасились мы так по улицам еще минут двадцать и прикатили куда-то на Знаменку. Выходим. Там опять та же охрана – встречает. Все трое тут как тут – как на часах, разве что не тикают.
Поднялись в офис. В нем пусто, компьютеры пылятся на столах, вверху пропеллер гнутый вертится, препинаясь, как во сне. На мониторе одном бюстгальтер, будто прапор переговорный выставлен. И кот здоровенный рыжий по подоконнику пляшет на задних лапах: за жалюзями мух мутузит по стеклу.
В углу громоздится сейф, и радио над ним надрывается:
– Пусти, пусти, Байкал, пусти!
Я и смекнуть не успел, старший Петька пошуровал на коленках что-то под сейфом, дверца – прыг, а там – елки-палки: денег как грязи! Мама миа… Доллары – баррикадами, марки – развалом, а рубли – вроде как мусор: сверху ими все припорошено.
Вдруг радио над сейфом прохаркалось, тишиной немного пошуршало, да как выдаст:
– Дорогие братья и сестры!..
Тут Барсук опять протрезвел – шмыг прямо к сейфу, радио щелк и – цап-царап, цап-царап – пачечки распихивает по карманам: две себе положит, а третью передаст напарнику, что еще с колен не встал. Когда набрал норму – хлоп дверцей, и шасть к моей милости – сует мне в нагрудный карман кипу и прихлопывает, чтоб оттопыривался поменьше.
А я:
– Извините, ни к чему мне эти фантики. Спасибо, – говорю, – возьмите, пожалуйста, обратно, – и ему в карман все дочиста перекладываю.
Тут Барсук опять обмаслился да как заорет, полез обниматься:
– Наш, наш, Петька, мальчик! Я ж говорил, нашенский он, ты не верил!
Короче, дальше был уж полный швах.
