Плыву дальше – дно под откос в темень уходит: холодает аж до дрожи, и вокруг смеркается с каждым взмахом ласты. Я включил фонарь, смотрю на альтиметр – уже тридцать метров, а опыта декомпрессии у меня никакого… Однако продулся. Как помнил, по писаному – в три притопа. Но вот уже лодка лежит бочком на косогоре: камень-утес ее здоровенный от дальнейшего крена подпирает в районе хвостового отсека. На корпусе – кресты, на рыле – свастика – все как полагается; в пробоине – рваной, лепестковой – рыбы косячком стоят, как жемчуг в подвеске, шарахнулись, смели строй, но скоро снова выстроились шеренгами. Смотрю – торчит у рубки лебедка погнутая…
Заплываю с мостика. Слежу по сторонам, чтоб шланг ни за что не сорвать. Опускаюсь дальше, шарю отсеками к кубрику – жутко: подлодка эта – чистый Голландец летучий: черепа врассыпную, ребра – на ощупь, как пенопласт: крошатся. В кубрике – посуда бросовая, консервные банки, шоколадная фольга повсюду, там и сям висят фигуры шахматные; кости уложены на койках в одежде, понавалены матрацы… Вдруг, когда дверцу потянул на себя, прижался мне теченьем к маске листок… Гляжу – фотокарточка: краля белобрысая в пеньюаре, ножка на ножку – откинувшись, тянет папироску в длиннющем мундштуке…
Вспарываю один матрас – так и есть. Обвязываю проволокой штуки четыре – и тут вдруг пропикало: смотрю – давление в баллонах упало; а почему неизвестно.
Я – наружу. Всплываю медленно-нежно, будто мину с растяжки вытягиваю. Но уже задыхаюсь: дышу часто, как после забега, пузыри кругом кипят, ничего не видать – а толку чуть: будто пустотой дышу, что ли.
Спасибо, Йоргас меня наверху на лодке встретил – помог откачаться…
Три дня я нырял за матрасами как угорелый: себя забыл, не то – остальное прошлое.
Я доставал их, как сокровища, больше – как самую бесценность – жизнь. Все на лодке обшарил, все достал.
В день последний Йоргас добыл где-то фелуку на дизеле: привел в бухту. На закате выпотрошили мы все матрасы в громадный жестяной контейнер из-под кофе, все – до единого волоска.
Как радужный свет ссыпались волосы, вспыхивали от заходящего сильного солнца, унося его в глубокую темень.
Контейнер мы свезли в город к причалу и поместили на грузовик. Ночевал я в кабине – сторожил.
На утро прибыли мы на почту и оформили посылку – недалеко, миль за триста к юго-востоку – в Иерусалим, в городской раввинат. Я быстро черкнул сопроводительное письмо без подписи, где разъяснил – что к чему: мол, надо, чтоб груз этот был похоронен там, где следует.
Отправили, уплатили спецдоставку и вернулись в нашу кофейню помянуть.
Заказали – как полагается. Приняли. Вдруг у Йоргаса – бац: глаза на мокром месте. Я ему: не плачьте, пожалуйста, все в порядке будет, они теперь свет увидят…
А он – ни в какую: я, говорит, сколько живу – все понять не могу, что это было.
Хозяин кофейни к разговору нашему прислушался, подходит: вы, парни, чего здесь такое затеваете?
Ну, мы его усадили, налили…
Дальше – час сидим чин-чинарем, два сидим…
Только через некоторое время разнервничался я что-то. Вскочил, бегаю меж столиков, кипешусь почем зря… Кричу Йоргасу:
– Не могу я так больше, что хотите со мной творите – не могу. Надо, говорю, взорвать ее к такой-то фене, чтоб пыли от нее не осталось.
Старик молчит: мол, как знаешь…
И тут кофейщик мне:
– Что, сынок, динамиту надобно? Так что ты так нервничаешь? Сядь – выпей спокойно, а я тебе расскажу по порядку…
Ну, слово за слово, выясняется: пластид есть, только дорого. Хотя и скидка большая – со стороны кофейщика за посредство вообще нуль. И ничего тут не поделаешь – такова природа этого матерьяла.
Денег моих личных, остававшихся, точно бы не хватило. Но тут как раз перевод на Порос подоспел. Его-то я и оприходовал насчет пластида. Решил – потом просто не буду в счет зарплаты проценты вычитать, задарма работать стану, рабом на ихние галеры пойду – только бы подорвать эту лодку, чтоб ни атома от нее не осталось.
К тому же привык я, что без контроля внешнего живу – кум королю, что называется: миллионы через меня проходят – и хоть бы хны: доверяют, значит. Ну и нынче поверят, ежели только спросят, конечно. До сих пор не спрашивали – а сейчас-то им что приспичит?..
Чтоб поскорей с фашистами расквитаться – сразу на Порос не вылетел: решил подождать неделю, а деньги, помня, что рылся весной у меня кто-то, закатал в целлофан и на берегу той бухты заветной спрятал: почти в точности там, где гардероб костюму своему водолазному устроил, чуть в сторонке.
Девять дней я обкладывал пластидом лодку изнутри и снаружи, баллонов опорожнил несметно – Йоргас, спасибо, сам возил их на заправку.
Потом еще целый день монтировал взрыватели в цепь, шнур вел на берег. Довел все же.
Сели мы тут же с Йоргасом, хлебнули как следует вонючего арака и – подождали глоток за глотком, покуда стемнеет погуще: фейерверк в темноте полной – он красочный самый.
Луна как взошла – мы в лодку сели. Свели ладони – и вместе нажали.
Осечки не случилось. Рвануло так, что скалы зашевелились. Под водой – будто солнце лопнуло.
