Я дернул стартер и, обогнув рвущийся фонтаном холм взрыва, мы ретировались в город.
Там еще на причале хлебнули немного – и разошлись.
Вот уже самый конец – и еще немного. Возвращаюсь домой, захожу в контору. Еще светом щелкнуть не успел, а меня тут по шее – хвать: и я в отключке.
Очухиваюсь в странном вполне положении: вишу я у окна в петле за ноги, а за стойкой моей конторской стоят Барсук с Молчуном – кверху ногами – и что-то разливают друг другу в рюмочки.
Я их – перевернутых – не сразу-то и узнал. Петля у меня в ногах крепкая – ступни затекли, а в голове темно – хуже некуда: кровь набежала, как при погружении.
Пригляделся еще – сверху веревка идет какая-то и к батарее струной подвязана. По всему, думаю, они меня наподобие лебедки за карниз подтянули.
Тем временем Барсук увидал, что клиент очнулся, глотнул рюмку и ко мне: так, мол, и так, где, сука, деньги?
А я – все как есть начистоту: мол, простите дяденьки, истратился по делу, но денег большинство – там-то и там-то: спрятал в камнях в бухте такой-то.
Барсук:
– Ладно, ты повиси еще немножко, – и кляп мне мастерит, чуть не задушил, собака.
Молчун со мной остался – одну за одной хлещет, а на оклик ни слова сказать не хочет.
Когда Барсук вернулся, во мне только полдыха осталось. Голова ртутью налилась – хоть отрывай, кровь из носа хлещет, и вроде как совсем дохну.
– Ты чего, – говорит Барсук, – нас разводишь, как маленьких? Там менты по всему берегу шарят – отлить нельзя, не то – подойти поближе.
А я мычу еле-еле: хотите верьте, хотите нет, но сказал правду – достанем завтра деньги.
Не поверили, видно.
Морочить меня стали: Барсук по почкам, Молчун – селезенку да ребра охаживает. Лупят, как грушу. Барсук подпрыгивает, Молчун – стоймя мочит.
А я и так – без битья – уже помираю.
В общем, не стерпел я. Думаю: еще убьют – чего ради?
Короче, дотянулся я до бутылки – хорошо, пока крепили, с подоконника ее не свалили – чудом, – да как вдарю Барсуку по темечку навскидку.
Тот рухнул сразу – как статуя подорванная.
Полоснул я лепестком по веревке: да так и свалился.
Очнулся, когда Молчун меня водкой брызгал. Чую на губах, что – водкой, а вокруг почему-то винищем воняет…
Ну мне и полегчало от такой заботы, однако – не совсем: смотреть и шевельнуться могу кое-как, а говорить – как под плитой на губах могильной – невозможно.
А Молчун тем временем спрашивает меня с корточек:
– Так где же деньги?
А я смотрю на Барсука: лежит – не дышит, башка его плешивая вся от крови и винища мокрая – и очки заляпаны подтеком…
Мне жутко стало. Говорю я Молчуну:
– Помогите товарищу.
– Ничего, одним меньше в наших планах, – отвечает Молчун, и мерещится вдруг, что мигает он мне.
И тут я совсем уж взбеленился. Не привык я ожидать от себя такого, хотя точно знаю: если припрет под яблочко, страшен я становлюсь, как ангел-хранитель. Хватанул я тогда «розочку» от бутылки своей бесценной – и молча пыром Молчуну в брюхо накрепко вставил. И еще завел по часовой на четверть, для верности.
Тот аж охнул – не ожидал, видимо.
Короче, отвалился он, и тут я сознание и потерял – теперь окончательно.
Надо сказать, я долго к себе возвращался. И мучительно очень. Особенно неотвязным был один сон-испытание, ужасный коварностью, но все же облегченный некоторой иронией: смех вообще, я заметил из жизни, смежен, по милости Божьей, страху. Снилось мне следующее. Я бегу-ползу по термитнику переулков, а за мной медленно мчится Молчун на карачках – башкой мотает, мычит, рычит, быкует, коленками пыль роет – наподобие минотавра. Или – как перед корридой спущенный в забег по городу бычара. Причем вместо рогов у него – полумесяц на темени, и холод от него я чую жутко, будто яйцами ятагана близость. И вот – очень странно – как я спасался всякий раз от такой напасти. Ползу в изнеможении – и вдруг, опостылев себе за выделение страха, ложусь на спину, в зенит смотрю через узкий створ карнизов – и плевать мне на все. Лежу – синевой упиваюсь, солнце на переносице, как тюлень разнеженный мячик, перекатываю. И вдруг меня осеняет. Вскакиваю пружиной, подлетаю в верхотуру над клубком переулков, сграбастываю солнце в руку и, снизившись в пике, чуть отпустив шарик от себя по лету, гашу его со всей дури Молчуну в темя, как над сеткой волейбольной. Ну понятно, рогатый полумесяц в пух и прах, а от Молчуна – кучка пепла серебристо-лунного…
Вот такая глупость мне снилась раза по три за ночь, всякий раз я переживал все это с новой силой. И что интересно – только однажды, напоследок, мне привиделось настоящее избавленье: перед полноценным пробуждением, после солнечного пике и броска, и взрыва я глянул вверх – проводить восстающее в зенит солнце – и узрел: деву прозрачную, жидким золотом сверкающую желаньем – и лоно ее, со светилом совместившись вскоре, воссияло моим ослепленьем…
Окончательно я пришел в себя в гостях у Йоргаса. Старик в ногах сидит – поправляет кашне и смотрит вполне геройски.
Вдруг чувствую – промокает мне кто-то лоб.
Повернул через густую боль голову: девушка красоты несказанной – склонилась надо мной, но вдруг отдернула руку из стыдливости.
