В этой книге изображена женщина, прозванная Куницей за то, что от рождения была наделена повадками зверька, о котором мы сейчас рассказали. Бойкая и бесстыжая, она выросла в семье, где родители, хоть бы и занялись ее воспитанием, сами были такого склада, что не могли бы исправить беспутные замашки дочери; вот и удалась она в отца и в мать — с дурными склонностями, чрезмерной бойкостью и безудержной наглостью. При столь порочном нраве юность свою она провела в отчаянно дерзких похождениях — никакие кошельки, никакие ларцы не могли уберечь свое содержимое от крючков ее коварства и отмычек ее хитрости.
Да послужит читателям предостережением сей портрет с натуры, живописующий проделки плутовок такого пошиба, — в нем я соединил черты их всех, дабы человек распутный воздержался, отчаянный одумался, а беспечный усвоил назидание, ибо дела, тут описанные, не выдуманы мною, но случаются в наши дни весьма часто. Итак, приступаю к повествованию.
В «Похождениях бакалавра Трапасы»[345] мы оставили этого молодца на галерах, куда он угодил за то, что надел на себя мантию Христова ордена,[346] не обзаведясь надлежащими грамотами, коими его величество в своем Верховном Совете Португалии таковое звание подтверждает. А намерением Трапасы было прослыть в столице знатным кабальеро, чтобы под этой личиной совершать еще худшие пакости, и, пожалуй, он бы исполнил задуманное, когда бы не ревность Эстефании, его дамы, изобличившей плута и заставившей его служить бесплатно великому государю Испании,[347] — стал он гребцом на королевских галерах, где отбыл весь назначенный срок и еще немного сверх того.
На галеры его отправили в партии преступников, что каждый год выходит из императорского города Толедо,[348] — запас, поставляемый справедливым судом милосердных слуг его величества испанским эскадрам, которые стерегут и защищают побережья его державы и нагоняют страх на злодеев-корсаров, промышляющих грабежом в подвластных Нептуну морских просторах. Так и Эрнандо Трапасе, отцу героини нашей повести, досталось послужить в одной из испанских эскадр, и он вместе с оравой других каторжников был препровожден в Пуэрто-де-Санта-Мария. В пути он весьма сокрушался, что не удалось ему осуществить некий благородный замысел — добиться освобождения по ходатайству напильника и вместе с товарищами по ремеслу проучить сеньору Эстефанию, виновницу его бед.
Ревнивая дама меж тем лелеяла совсем иные мечты — едва она узнала об отправке Трапасы на галеры, как ее объяло искреннее раскаяние в том, что она стала причиною его мук; хотя она и не была образцом справедливости, червячок совести принялся точить ее душу, и в конце концов она решила, что вину свою сможет загладить, лишь выйдя замуж за Трапасу, когда он отбудет свой срок, — у нее ведь была дочь от него. С этой мыслью она покинула столицу и переехала в Севилью — в огромном этом городе она надеялась выведать что-либо о Трапасе, которого мечтала увидеть избавленным от невыносимых трудов каторги; я, разумеется, описал бы их со всем доступным мне уменьем, когда б другие сочинители не изображали уже галеры с гораздо большим блеском и учёностью.
Состояние у Эстефании было изрядное, супруг-генуэзец оставил ее богатой вдовой, и в Мадриде она жила на широкую ногу; однако там пошла о ней дурная слава, когда стало известно, что она из ревности отправила на галеры какого-то мошенника; подруги осуждали ее за низменность чувств, за то, что их предметом мог стать преступник. Это и побудило Эстефанию сменить Мадрид на Севилью; сборы были недолгими, она распродала свои вещи — те, что были бы обузой в дальнем путешествии, всякие шкафы, поставцы и большие картины, которых было у нее много, и весьма ценных, — выручила за них хорошие деньги, наняла карету и, взяв с собою двух слуг, прибыла в этот город, знаменитую сокровищницу всего Запада. В Севилье она сняла дом по своему вкусу и стала ждать, пока пройдут годы каторги, назначенной Трапасе, с которым жалостливая Эстефания решила щедро расплатиться. Срок кончился, она узнала, что испанские галеры пришли в Пуэрто-де-Санта-Мария, и собралась туда, но не в тех нарядах, в которых щеголяла в Севилье, а в более скромном платье, чтобы никто не вздумал злословить, — такая, мол, важная дама, а жена галерника или, по крайней мере, явилась вызволять его из каторги.
