Жил этот кабальеро в доме посла, и там же отвели превосходную комнату дону Педро, словно не как шута его привезли, а как почетного гостя, — по мнению маркиза, это было удобней, чтобы дон Педро мог в любой час веселить его и его свиту; сам же дон Педро после ужина удалился на покой, немало озабоченный тем, что в затеянном им деле оказалось столько трудностей, и сильно сомневаясь в успехе; среди многих препятствий главным казалось ему решение Маргариты повиноваться отцу, хотя нравы кузена были ей известны. Слуга дона Педро, Фелисиано, тоже не прибавил ему бодрости, а, напротив, упрекал за безрассудство — за намерение явиться в столицу в облике шута — ради цели явно недостижимой; оба провели в спорах да разговорах большую часть ночи, дон Педро решил поскорей объясниться Маргарите и, коль она отнесется к этому неблагосклонно, возвратиться в Галисию.
Шесть дней продолжались визиты кабальеро и дам, являвшихся свидетельствовать почтение маркизу и его дочери, и все это время дон Педро оживлял беседы бесчисленными остротами, которые очень нравились и повторялись всеми; в столице пошел слух, что приехал чрезвычайно забавный шут, равного которому здесь еще не видывали. Кое-кто советовал послу повести его во дворец — королю, мол, этот шут придется по душе; услыхал об этом дон Педро и сильно разгневался; он сказал, что особы его ранга, не будучи уверены в том, окажет ли король прием, подобающий их могуществу и знатности, не должны рисковать, чтобы потом не обижаться за холодный прием. Посол, услыхав, что он отказывается, и не желая его раздражать, решил выждать более удобного случая, когда дон Педро будет в лучшем расположении.
Случилось так, что занемогли двое слуг Леопольда, его поверенные в амурных похождениях, а он, хотя мог бы воздержаться от своих привычек на то время, пока надо было оказывать внимание Маргарите, вовсе не думал об этом, но лишь о своем удовольствии; вот он и решил выходить на ночные прогулки в обществе Фелисиано, зная того как человека сильного и надежного; три или четыре ночи подряд приходили они с Фелисиано в один дом и покидали его уже к утру; Фелисиано, хоть и заходил внутрь, но сперва не любопытствовал, кто хозяин этого дома, и лишь на третью или четвертую ночь, любезничая со служанкой, которая была не прочь последовать примеру госпожи, он спросил, кому принадлежит дом и кто эта дама, пленившая Леопольда.
Любовь — плохой хранитель тайн; к тому же служанка, ясное дело, выболтает все, о чем ее ни спросят; Фелисиано услыхал, что дом принадлежит тетке его господина и что дама, с которой наслаждался Леопольд, это сестра дона Педро, — правда, Леопольд дал ей слово, что женится, и продолжал это обещать, так как его дама, живя очень уединенно, знать не знала о предполагаемом браке Леопольда с его кузиной. Узнав такую новость, Фелисиано на другой день поспешил ее сообщить своему хозяину; велико было изумление дона Педро и негодование против сестры, хотя поведение Леопольда, с которым отныне связала его судьба, породило в нем надежду, что все это может облегчить его задачу, — ему было ясно, что, пока он жив, он, дворянин, равный Леопольду по знатности, не допустит, чтобы тот женился на другой женщине, кроме как на его сестре, которой обязан вернуть честь. Чтобы придать событиям нужное направление, дон Педро велел Фелисиано сказать служанке о том, что Леопольд помолвлен со своей красавицей кузиной, да всячески расписать ее красоту, чтобы служанка поспешила передать это его, дона Педро, сестре, а сам решил ждать, как та ответит на оскорбление.
Все пошло по-задуманному, и на следующую ночь донья Бланка (так звали сестру дона Педро), уже обо всем уведомленная, имела с Леопольдом длинное объяснение — причем Леопольд решительно отрицал, что помолвлен и что намерен жениться на кузине, и старался на этот счет успокоить донью Бланку. Она притворилась, будто поверила, решив про себя завтра разузнать все точно, и выпроводила Леопольда; тот ушел, очень довольный тем, что его дама успокоилась, однако с намерением так скоро к ней не возвращаться и сказаться больным. В эту же ночь дон Педро узнал от Фелисиано, что произошло между доньей Бланкой и Леопольдом; он сильно огорчился, что сестра дала себя убедить бессовестному обманщику, но положил выждать еще два дня, посмотреть, как поступит сестра, и приказал Фелисиано наблюдать за ее домом.
