Комната оказалась простой, но плотно заставленной. Старинная железная кровать с балдахином, завешанная кружевным пологом и противомоскитной сеткой, занимала большую часть пространства; кроме того, там стояли два стула, столик с мраморной столешницей и умывальник с двумя жестяными кувшинами холодной воды. Единственная картина на стене — икона Мадонны в деревянной рамке, а перед образом виднелась веточка базилика на крошечной полке. Внешняя стена комнаты принадлежала крепости Юстиниана, из маленького окошка, пробитого в мощной кладке, виден был первый двор, у ворот, выше — кипарисы, а дальше — горы. Потолок моей комнаты был выкрашен в зеленый цвет, вероятно, где-то году в 1860-м монахом, который решил проявить знакомство с современной цветочной декорацией; на потолке красовался довольно симпатичный венок.
Возле кровати находился экземпляр монастырских правил на греческом, арабском, французском и английском языках. Из этого текста я узнал, что монахи обязаны действовать на прочной финансовой основе.
Каждый посетитель, желающий остановиться на ночь в монастыре, должен заплатить за еду и размещение по одному египетскому фунту в день, или без еды по половине фунта в день.
За ночлег вне монастыря (в шатре, который посетитель привез с собой) он должен заплатить 25 пиастров в качестве платы за вход в монастырь.
Любое лицо, посещающее гору Десяти заповедей и гору Святой Екатерины, должны отправляться туда в сопровождении монаха, плата составляет 25 пиастров за верблюда до горы Десяти заповедей, 30 пиастров за верблюда до горы Святой Екатерины и сверх того 50 пиастров сопровождающему монаху.
Похоже, времена сильно изменились с тех пор, как ученые впервые попали в библиотеку этого монастыря и целыми охапками увозили отсюда древние рукописи. Сегодня монастырь требует плату в два золотых франка за фотокопию одной страницы рукописи, а тот, кто желает работать в библиотеке, должен для начала заплатить пять фунтов за разрешение.
Я прошел по галерее и узнал, что господин Валлинис поселился в менее украшенной комнате в конце прохода, а Юсуф устроился в кухне для гостей, невероятном сооружении, пристроенном к стене Юстиниана. Как все хорошие повара, он горько жаловался на отвратительную, непривычную плиту. Казалось, у него просто сердце разрывается от того, что я попросил сварить пару яиц. Вскоре после ужина я устроился под своим пышным балдахином и попытался уснуть. Некоторое время я читал при свете двух свечей, но несколько раз вставал и, приоткрыв дверь, выглядывал наружу, чтобы убедиться: все это не сон, я действительно нахожусь в монастыре на горе Синай, безмолвном, белом, озаренном звездным сиянием.
Меня разбудил глухой, насыщенный звук. Было еще темно. Когда я взглянул на часы, они показывали три. Звук — так-так-так-так, одна длинная нота, три коротких, — словно гигантский дятел вдруг посреди ночи взялся за работу. Я на цыпочках подошел к двери и выглянул наружу. В тени, внизу, можно было различить фигуру монаха, ударяющего в семантрон — длинную деревянную доску; такие используются в греческой церкви с древнейших времен для того, чтобы созывать монахов на молитву; их подвешивают на цепях и ударяют деревянным молотком. В зависимости от того, в какую часть доски приходится удар, возникает разный звук.
Настойчивое стаккато, не похожее ни на гонг, ни на барабан, состоявшее из непривычных уху звуков, далеко разносилось в ночном воздухе, казалось, достигало окрестных гор, создавая поразительно торжественную атмосферу, — в нем ощущалось нечто древнее, словно это был неизменный голос самого монастыря, созывающий братию на молитву, как в эпоху императора Юстиниана.
Я отправился спать, но вскоре снова проснулся, на сей раз из-за жизнерадостного колокольного звона, разносившегося над монастырем. День начался рано. Некоторое время я лежал, прислушиваясь к необычному ритму греческого колокольного звона:
