Курт молчал; ответить как должно не мог повернуться язык, ибо сказать такие слова незнакомцу, постороннему, чужому было просто невозможно…
— Надо же, — усмешка в голосе была почти печальной. — Однако и в наше время любовь еще что-то значит. Поразительно.
— В таком случае, — зло оборвал Курт, — может, прекратите над этим насмехаться?
— О, что вы, — возразил шепот благожелательно, — и не думал. Поймите вы, майстер инквизитор, я вам не враг, невзирая на то, в каком положении вы находитесь; я ведь тоже человек, тоже желаю дышать и потоптать еще немного эту землю, посему обеспечиваю свою безопасность всеми доступными мне методами. И, чтобы вы совершенно перестали воспринимать происходящее как игру с меченой костью, обещаю вам: когда вы ответите на мои вопросы, я стану отвечать на ваши. И единственно от ваших ответов сейчас, от их правдивости зависит, насколько искренен с вами буду я сам. Справедливо?
— Да, — вынужденно согласился Курт, усевшись удобнее. — В таком повороте уже есть некоторый резон.
— Хорошо; я рад, что мы пришли к согласию и вы не оказались глупее, нежели я о вас думал, майстер инквизитор. В таком случае, продолжим. Скажите, вы в самом деле разочаровались в вере — настолько?
— Нет, — не задумавшись, отозвался он, напрягшись и лишь теперь подумав о том, что привычная тяжесть ремня с оружием до сих пор продолжает ощущаться, как прежде; стало быть, его даже не разоружили…
— В этом нет необходимости, — тут же произнес шепот. — Вы все равно не сможете им воспользоваться. Кроме того, надеюсь, это в какой-то мере убедит вас, что я не желаю вам зла… Однако же, я рад, что вы начали говорить открыто; и не поджимайтесь так, юноша — стать мучеником за Христову веру вам не грозит. В отличие от ваших собратьев, я признаю за людьми право избирать себе того покровителя, к коему у них лежит душа; Иисус? Пусть. Не самый худший выбор. Если очистить его учение от всего, что к нему прилепили светлые умы вроде Молитора,[163] религия вполне достойная… — шепот помедлил и договорил, а Курту меж тем вообразилось, как человек пожимает плечами: — для определенного склада людей.
— Какого, к примеру?
— Мы ведь условились с вами: все ваши вопросы — после. Не беспокойтесь, моих будет не слишком много. Итак, вы остались преданны вере, не желаете оставлять службу в Конгрегации… так?
— Так, — все еще внутренне сжавшись в комок нервов, кивнул Курт.
— И при этом освободили из заключения ведьму, — договорил шепот. — А скажите-ка, будь на ее месте кто другой — ведь вы спалили бы его? Не задумавшись?
— Спалил бы, — бросил он тихо. — Но задумавшись.
— Об этом?
До него донесся тихий хлопок ладоней, и Курт сжал кулак, слыша, как в склепной тишине таинственного подвала прозвучал скрип кожи натянувшейся на костяшках перчатки.
— Да, — через силу согласился он. — И об этом тоже.
— Для чего вам оставаться среди них? — продолжил голос еще тише. — Ведь вы уже поняли, что Конгрегация — не совсем то, чего требует ваше понимание справедливости. Да и веры, если уж по чести говорить. Почему вы хотите остаться? Только искренне, прошу вас.
На этот раз Курт ответил не сразу. В голове пронеслись десятки возможных ответов, десятки причин, сомнений и аргументов; наконец, вздохнув, он проронил — тихо и с усилием:
— Искренне?.. Маргарет сказала, что все в этом мире можно изменить. Что даже перемены в такой сильной системе, как Конгрегация, могут произойти по воле одного человека. Что я могу изменить что-то…
— Поэтому? — снова будто в какой-то части его разума уточнил шепот, точно бы заглянув в него изнутри него самого; Курт мотнул головой:
— Нет. Не поэтому; я вообще сомневаюсь в ее правоте на этот счет — по моему глубокому убеждению, una hirundo ver non facit…[164] Хорошо, — решительно согласился он внезапно. — Я скажу вам откровенно, почему; но если вам придет в голову засмеяться над моими словами — я замолчу и более не произнесу ни слова. Если хотите — убивайте или что вы там намерены были со мною сделать; но быть шутом я не согласен — ни для кого.
— Позвольте вам заметить, юноша: я говорю с вами для того, чтобы узнать вас, посему все, что вы мне скажете, будет важным и имеющим немалое значение, а над важными вещами смеяться глупо. Я — не глупец. Итак, в чем причина?
— Причина, — негромко пояснил Курт, — та же, что и год назад. Вы ведь хорошо осведомлены обо мне, верно? Знаете, что произошло со мной на моем первом деле. Так?.. Хорошо, можете не отвечать, я знаю, что — так. Так вот тогда, после той… неудачи, мне было предложено оставить следовательскую службу. Я не ушел — потому что бежать не в моих правилах. Потому что это очень просто — лишь отвернуться, закрыть глаза и уши, не видеть, не слышать. Не чувствовать. Увидя, как твой друг избивает ребенка, очень просто уйти, сказав «я в этом не участвую», гораздо сложнее, но достойнее перехватить его за руку.
— Вы намерены перехватить за руку Конгрегацию?
Голос был серьезен — ни тени насмешки в этом шепоте Курт не услышал.
— Не знаю, — отозвался он еще тише, но тверже. — Пока — не знаю. Но бежать не желаю. Это — первое.
