- Господин полковник, у нас нет орудий, нет лошадей. Как проводить занятия? - сказал я, с трудом владея собой.
- Майор, война выигрывается спокойствием сильных, - проговорил полковник, а его глаза за стеклами очков смотрели на меня с абсолютным равнодушием. Однако сам полковник не обладал спокойствием сильных, когда говорил это.
Я не отступал:
- Господин полковник, мы тренируемся на орудиях, которых нет. Наши заряжающие суют воображаемый снаряд в воздух, у нас все мнимое, воображаемое! Мы приехали сюда сражаться за родину, за Францию. Дайте нам орудия и лошадей. Пока еще есть время...
- Главное - спокойствие, майор, еще ничего не происходит.
Когда я шел к двери, полковник молча, нахмурив брови, провожал меня недружелюбным взглядом.
Как это "ничего не происходит"? Идут бои на линия Мажино. Вскоре противник прорвет это могучее оборонительное сооружение и его войска хлынут через Северную Францию в глубь страны. А на юге Франции, в окрестностях города Безье, артиллеристы одной союзнической дивизии будут обречены на то, чтобы в бездействии наблюдать гибель Франции.
Командиру 1-й чехословацкой дивизии я привез в тот день лишь новые обещания. В ответ - изумление, протесты. Этого не может быть! Вечером мы расходимся с командного пункта по домам, минуя многолюдные улицы. Наши пути пролегают за околицей. Мы обходим оживленные места, чтобы не попадаться на глаза людям, которых возмущает наше "равнодушие к бою". Ведь речь идет о спасении Франции!
Повторяется грустная комедия прошлой осени. Тогда страх перед будущим, грозный призрак войны был сильнее воспоминаний о былой славе. "Лучше рабство, чем война!" - кричали и писали все. Их раздражали патриотические настроения чехословаков в день начала войны. Их твердость они считали отсутствием миролюбия, а их уверенность в себе - гордыней.
* * *
Французские солдаты шли по городу кто как хотел, беспорядочной толпой, одетые как попало. Вели себя недисциплинированно: кто на ходу читал газету, кто громко переговаривался. "Раз-два-три! Вот боши!" - выкрикивали они в такт четкому, военному шагу чехословацкой части, мимо которой проходили. Солдаты одевались кто как хотел: гражданские брюки и военная гимнастерка, гражданский пиджак и военные брюки. На офицеров не обращали внимания, а те распускали их еще больше, никак не реагируя на полный развал дисциплины. Все воинские достоинства были искажены. Франция в опасности! Плевал я на это! Свобода и демократия под угрозой! Плевал я на это! Оставьте меня в покое! В этом был корень зла. Про войну забыли совершенно. И про честь тоже. Горстка храбрецов не могла ее спасти. "Имею честь просить вас... Имею честь доложить вам..." Сплошная "честь" в формулах вежливости, а про действительную честь забыли. Ведь и за той честью стояла лишь фраза, а она французскому и чехословацкому солдату, которых предали в бою, помочь не могла.
* * *
Мы сидели с Анри, капитаном французской армии, в Безье в кафе "Корсо". Здесь же удобно расположились в плетеных креслах и виноделы края. Надвинув шляпы на лоб, они попивали свой обязательный аперитив. В вине была их политика, надежда и страх. Они знали лишь один фронт, который пролегал через виноградники на холмах Юго-Восточной Франции. Другой Франции они не знали. Легкая жизнь привлекала. В вине они находили отдохновение от трудов. Война за Южную Францию? Да конечно. Она того стоит. Но не требуйте большего.
Анри сохранил верность своему пернофису. Я же просто видеть не мог это мутное анисовое свинство. Пернофис пила вся Франция. Большей частью акций фирмы "Перно и сын" владели немцы.
- Дорогой друг, ну куда с такой моралью на немцев?
- Подожди немного, - ответил мне капитан. - Когда придет беда, настоящая беда, ты узнаешь французов.
Когда придет беда? Анри говорил о психологии французского солдата, пытаясь обосновать свою веру в то, что французы удвоят боевитость и ни перед чем не отступят, когда над ними нависнут тучи неотвратимой катастрофы. Пока идут бои за линию Мажино, капитан все еще верит. Он оправдывает их: французы - обычные люди, наряду с достоинствами они имеют свои недостатки, кроме силы - свои слабости; они верят в счастливую звезду Франции, и это позволяет им идти на все, в том числе и на кризис морали.
- Анри, разве мораль можно внедрить в приказном порядке?
"Нет, нет, - подумал я, - ваши трудности не временны, они глубоко укоренились, они опасны и серьезны как по своей непосредственной значимости в минуту величайшей необходимости, так и по своим далеко идущим последствиям..."
Мое внимание привлекли несколько французских солдат в красно-синей форме семидесятых годов прошлого столетия. Как голодные волки, рыскали они по садику кафе, кидая жадные взгляды на тарелки и бокалы.
- Солдату платят пятьдесят сантимов жалованья в день, - бросил мне приятель. - Ровно столько, сколько стоит марка на письмецо милой.