Автостопщик спрашивал девушку, как она себе представляет – они играют в смешанном парном разряде? Где они в том фильме, какой она видит, по одну сторону сетки или по разные?
По разные, без тени сомнения отвечала девушка. Я представляю, что сражаюсь в теннис против вас. Ожесточенно играю против вас и в конце концов выигрываю, – и автостопщик невольно взглянул на нее с чрезвычайным интересом.
Два-три раза он это проделал. Предложил водителю из Ниверне в самом деле сходить с ним на рыбалку. Девушке – в самом деле перекинуться с ним теннисным мячом. Сфотографировал себя на складном стуле, рядышком с рыбаком. По разные стороны сетки с теннисвумен, они обменивались рукопожатием перед матчем. Оба в спортивных костюмах, он в тесных, слишком коротких шортах, взятых напрокат в теннисном клубе “Шатору”, куда обычно ходила девушка.
Снимки, отмеченные легкой печатью меланхолии. Возможные жизни, срок которым – всего полдня, постановочные, парадоксальным образом подтверждающие, что они так и останутся притворными, так и не будут прожиты.
Кто-то порой бросал автостопщику вызов, предлагал настоящую связь. Один агент фирмы готового платья звал его к себе в Алье, провести выходные на природе. Одно семейство настояло, чтобы после вечера в боулинге он у них переночевал. Одна девушка упрекала его, что он заранее смиряется, не хочет по-настоящему пережить те самые другие жизни, о каких говорит. Даже не попробовав, оплакивает их невозможность. Прямо наскакивала на него. Зачем это вечное сослагательное наклонение? Зачем все эти “я бы мог, мы бы могли”?
Ты можешь, говорила девушка. Ты можешь, прямо здесь и сейчас. Вот оно, смотри. Оно протягивает к тебе руки. Отвезла его к себе, долго занималась с ним любовью, чтобы отбить у него вкус к этой проклятой меланхолии. Села на него верхом, чтобы разбудить, вернуть в настоящее. Со всем усердием, со всей решимостью противницы душевной смуты.
А моя задница – это что? Моя задница – нереальное прошлое?
Он уезжал одуревший, печальный как никогда. Потому что девушка неправа, говорил он себе. Они провели вместе ночь, занимались любовью, упоительно прижимались друг к другу. Но и это имело конец. Тот факт, что они всю ночь трахались, нисколько не отменял разрыва, расставания. Следующие два-три дня он ощущал ее волосы у себя на лице. Ласку ее грудей на своих щеках. Вспоминал ее, голую, лежащую на животе, говорящую со смехом: иди ко мне.
Мало-помалу он стал мечтать о празднике. Большом празднике, на который хотел собрать всех водителей, встреченных на пути. Говорил по телефону: они моя вторая семья. Семья людей, однажды посадивших меня к себе в машину. Подаривших мне свое гостеприимство. Я часто думаю, что именно с ними надо начать все сначала. Часто мне кажется, что если бы надо было переделать мир, перебраться на другой континент или на другую планету, создать новое общество из случайной выборки человечества, отражающей тем не менее все разнообразие нынешних мужчин и женщин, то это был бы надежный критерий. Это не трусы. Люди солидные. Наверно, не согласные друг с другом ни в чем. Готовые разругаться вдрызг по множеству поводов. Но все они способны открыть другому дверь.
Он представлял себе уикенд на пляже. Общий сбор где-нибудь в лесу. Через пару месяцев будет лето, говорил он и мечтал о прогулке на два-три дня с вечерними остановками в разных деревнях, с шашлыками, музыкой, танцами. Чтобы снова повидать их всех, говорил он по телефону. Все эти сотни лиц, чьи фотографии хранятся в недрах коробки, всех их собрать вживую. Пусть они встретятся в реальной жизни. Тысяча человек со всех концов Франции проведут выходные вместе.
Я подтрунивал над ним.
И вся тысяча человек, конечно, попрыгает в машины в ответ на твой призыв. Тысяча человек только того и ждет – провести десять часов в дороге ради того, чтобы повидаться в лесной чаще с каким-то типом, которого они раз в жизни подвезли.
Он не давал сбить себя с толку. Клялся, что многие так и сделают, он уверен. Говорил: я прямо вижу этот праздник. Словно эта мысль подбадривала его, позволяла увидеть выход, счастливую развязку: победить раздробленность. Заклясть извечный разброс человеческих жизней. Преобразить толпу мужчин и женщин.
Понемногу он отдалился. Ритм его писем замедлился. Мы не сразу это заметили. Теперь каждая весточка приходила уже не через три-четыре дня, а через пять-шесть. Потом мы привыкли ждать по целой неделе. Все происходило едва заметно, исподволь, так удачно восполнялось теплыми словами на обороте открыток, что нам не хотелось воспринимать это как уход. Просто он стал чуть дальше. Скорее медленно, очень медленно расплывался вдали. Потихоньку стирался, стараясь, сознательно или бессознательно, не делать слишком больно.
Есть и такой способ уходить, думал я. Не самый мужественный, конечно. Но тоже способ. Без шума. Без хлопанья дверьми. Истаивать.
