Но как только мы оказываемся в магазине, красные стены почему-то кажутся слишком агрессивными; флуоресцентные лампы, свет которых отражается в белом линолеуме пола, вызывают головную боль. Джули послушно следует за мной по магазину, будто она здесь впервые, а меня невольно передергивает при виде неоновых бикини, небрежно свисающих с вешалок, вискозных мини-платьев, валяющихся на полу под стойкой, и красно-белой мишени — логотипа «Таргета» — над корзинами с разноцветным нижним бельем. Если одежда в моем шкафу слишком мрачная для девушки двадцати одного года, то здесь все слишком хлипкое и пошлое для человека с таким лицом, как у Джули. Торопливо минуя отдел одежды, я наугад хватаю терку для сыра из кухонного отсека, и вот мы уже неловко топчемся в очереди у экспресс-кассы.
Джули пристально разглядывает ряды шоколадных батончиков в ярких упаковках, и меня поражает, насколько это напоминает такое же смущенное топтание у багажной ленты с Джейн — молчание двух людей, пытающихся притвориться, что ничего особенного не происходит, ведь они всегда мало общаются. Разница в том, что Джейн и правда не хочет разговаривать — во всяком случае, со мной. Насчет Джули я не уверена. Но, какой бы беседы я ни ожидала, неуместно вести ее у экспресс-кассы магазина, даже если появилась пара лишних минут: женщина перед нами завязала спор о цене покупки. Теперь я, конечно, знаю историю Джули, но по-прежнему не знаю, что она чувствовала, проходя через все эти испытания, и что чувствует сейчас. «Только посмотри на нее, — думаю я, — глядит в никуда». Но я ошибаюсь. Как только мы оплачиваем покупку и садимся в машину, Джули говорит:
— А мне нравился тот фильм.
— Какой фильм? — удивляюсь я.
— «Маленькая принцесса».
Теперь я припоминаю диск на витрине возле кассы. Я мало что помню об этом фильме, кроме его исключительно яркой цветовой палитры. Одна из слезливых историй про сиротку, которую обижает злая директриса пансионата, держа ее в каморке на чердаке. Меня охватывает легкая паника.
— Почему ты не сказала, что хочешь его посмотреть? Мы купили бы диск.
— Все хорошо, не надо.
— Мы можем вернуться.
— Мама, я просто вспомнила.
Она умолкает, а я чуть не плачу. И вдруг Джули говорит:
— Тот индийский господин повсюду ищет девочку, чтобы передать ей наследство отца, но оказывается, что она все это время была рядом с ним.
Я хочу что-нибудь сказать, но не нахожу слов.
— Я иногда думала об этом, — продолжает она, поворачиваясь ко мне. Ее взгляд смягчается.
На улице начинается дождь. Мы мчимся к «Нордстрому», где я покупаю дочери охапки шелковых топиков, дизайнерские джинсы, кашемировые свитеры, рубашки с воротничком, блузки в народном стиле и простые тонкие футболки по пятьдесят баксов за штуку. Я покупаю ей кошелек, бумажник, ремень, пару коричневых мокасин из телячьей кожи, несколько пар босоножек и три пары туфель на плоской подошве разных цветов, тоже дизайнерских, пусть даже, поскольку логотип на внутренней стороне, никто не догадается, насколько они дорогие. Но я буду знать.
И Джули тоже знает, хотя я изо всех сил стараюсь прятать от нее ценники, увидев, как она, взглянув на ярлычок блузки, пытается незаметно вернуть ее на вешалку.
— Джули! — твердо говорю я.
Она кивает с легкой улыбкой, и я чувствую прилив восторга, сильного, как первый глоток кофе после хорошего ночного отдыха. Следующие два часа я стою у примерочной и подаю дочери одежду разных размеров, оттенков и фасонов: бюстгальтеры, блейзеры, даже купальники. Пока я размышляю, в какой шикарный ресторан мы ее сначала отведем, она приоткрывает дверь и тянет руку за меньшим размером платья ярко-синего цвета. Передавая его Джули, через глубокую пройму слишком просторного предыдущего размера я мельком замечаю у нее прямо под грудью пятно размером с монету. Черное, с голубовато-зеленым оттенком, но на синяк вроде не похоже. Дверь примерочной закрывается прежде, чем я успеваю расспросить дочь, но платье ей все равно не идет, так что в итоге мы его не покупаем. У нас есть масса других вариантов.
Мы выходим с четырьмя гигантскими пакетами, набитыми доверху, по две штуки на каждую, прямо как в фильмах о богатых и знаменитых. И я действительно чувствую себя всемогущей, будто сорвала куш задаром, хотя четырехзначная сумма на чеках говорит об обратном. Джули тоже беззастенчиво улыбается; на ней только что купленные трикотажный топ и джинсы, с которых мы сорвали бирки прямо у кассы, когда длинный чек еще с жужжанием выползал из аппарата. Пока мы были в магазине, из-за облаков выглянуло солнце и теперь отражается в свежих лужах на парковке. Все сверкает под его лучами. Я с замиранием сердца думаю о Томе, который в этот момент сидит за компьютером и видит, как в приложении, привязанном к банковской карте, появляется отчет о транзакции. Сумма больше нашей ежемесячной выплаты за дом. Только поздно ночью, когда я засыпаю, мне вспоминается черно-голубовато-зеленоватое пятно на груди дочери, и в мыслях отчетливо проступает слово «татуировка».
