Будь я лишь прахом и пеплом[36], и тогда мог бы я говорить перед Господом[37], ибо рука Господня вылепила меня из этого праха, и ладони Господни соберут этот пепел; Господня рука была гончарным кругом, на котором этот сосуд глины обрел форму свою, и Господня ладонь — та урна, в которой сохранен будет мой прах. Я — прах и пепел Храма Духа Святого; найдется ли мрамор, удостоившийся подобной чести? Но я — больше, чем прах и пепел; я — лучшая моя часть, я — душа моя. И коль так, коли я — от дыханья Господня, то, покуда во мне есть дыханье, я могу возносить жалобы Господу Богу моему. Боже мой, Боже мой, почему моя душа не столь чувствительна, как тело мое? Почему душа не способна предчувствовать грех, провидеть его, изменяться перед лицом греха и вырабатывать противоядия, ревновать о здоровье своем и подозревать недоброе так, как тело мое противостоит болезни? Почему в душе моей нет пульса, который ускорял бы биение свое каждый раз, лишь только приближается искушение согрешить? Почему в глазах моих нет слез, чтобы каждый раз свидетельствовать о моем духовном недуге? Я стою на путях искушения (такова природа вещей, такова неизбежность, ибо это — участь всех живущих: Змей поджидает нас на всяком пути, во всякой склонности таится грех), — но я бреду, я бегу, я несусь, как на крыльях, путями соблазна, которых мог бы остерегаться; нет же, я врываюсь в дома, что отравлены заразой; я проталкиваюсь в места, где царит искушение, я искушаю самого дьявола, я домогаюсь и соблазняю тех, кто, не будь меня, остался бы несоблазненным. Я недужен — и виной тому грех, я схожу на одр болезни, я прикован к постели, я уже не могу встать, — и вот я погребен во грехе, разъедаемый им, я гнию в могиле, — но сколько бы ни длилось то, нет у меня ни провидения моей болезни, ни биения пульса, что сопутствует лихорадке, ни чувства, что я болен; о, степень, о, глубина отчаянья, когда первый симптом, что говорит мне о моей болезни, — Ад, если я никогда не осознаю, что одержим лихорадкой похоти, лихорадкой зависти или честолюбия, доколе не озарит их свет, который есть тьма кромешная и ужас самого Ада; когда первый вестник, обращающийся ко мне, не говорит мне: "Ты можешь умереть", или же: "Ты должен умереть", но: "Ты умер"; и где первое известие, что душа моя имеет о недуге, ее разъедающем, — непоправимость, неисцелимость свершившегося; но, Господь мой, Иов не произнес ничего неразумного о Боге[38] в своих временных бедствиях, не подобает и мне в моих духовных невзгодах пенять Тебе. Ты запечатлел в душе нашей пульс, это мы не следим его; вот в сознании нашем голос — это мы не прислушиваемся к нему. Мы болтаем, лицемерим, опиваемся вином, забываемся сном — лишь бы не слышать его; и пробудившись, не говорим, как Иаков: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал[39]: и хотя мы могли бы знать этот пульс, этот голос, мы не знаем и не желаем того. Но — Господь, создавая часы, отбросит ли в сторону пружину? И создав столь тонкий механизм нашей души и нашего тела, разве упустит Он из вида милосердие, что должно приводить их в движение? Или же Бог создал пружину и не позаботился о заводе ее? Мог ли Господь наделить нас первой из милостей Своих, но не подкрепить ее милостию большей, без которой первая, даже когда снисходит к нам она, столь же для нас бесполезна, как если бы могли мы волением нашим обрести ее в своей природе. Но, увы, не о нас это; мы — расточительные сыновья[40], а не сыновья, лишенные наследства; мы получили свою долю и растратили ее — в ней нам не было отказано. Мы — арендаторы Господни здесь, и все же здесь, на земле, Он, наш Господин, платит нам ренту; платит не ежегодно и не помесячно, но ежечасно и ежеминутно; каждое мгновение вновь и вновь Он являет милосердие Свое, но не разумеем мы того — покуда не обратимся и Он не исцелит нас[41].
<p><strong>МОЛИТВА I</strong></p>
