Я не мог понять и простить Господа за то, что он вообще позволил мне родиться. Я жил без цели, не ведая страха. Одиночество сжигало мою душу, делая жизнь бессмысленной. И только когда я опустился на самое дно отчаяния и безысходности, он пожалел меня и послал мне ангела… Она спасла мою душу, научила любить. И я без сожаления отдал ей своё сердце без остатка.
Глава 1
В небольшой бедно обставленной комнате за тяжёлым деревянным столом сидел молодой человек и увлечённо работал. Перед ним на белом полотнище лежал разобранный механизм часов. Цепкий взгляд карих глаз был сосредоточен на шестерёнках, а длинные пальцы уверенно держали инструмент. Привычными точными движениями парень переставлял крошечные детали и что-то подкручивал.
– Лакки, потерпи, я почти закончил, – не отрывая взгляд от часов, сказал он, еле заметно улыбаясь. В его ногах копошился упитанный щенок светлой масти, – Если я сейчас это не доделаю, то в ближайшую неделю нам с тобой будет нечего есть.
Щенок поднял удивленную мордочку и посмотрел на хозяина, а потом продолжил тыкаться в его колени. Не обращая на него внимания, молодой человек сосредоточился на работе, и спустя уже полчаса механизм был собран, и набор шестерёнок превратился в изящные часы на цепочке.
– Ну вот и всё – парень потянулся, разминая затёкшие плечи. – Опять хочешь есть? Ты и так уже как шар, – он взял щенка на руки и почесал его за ухом.
Собака преданно потянулась к нему и лизнула лицо. Мужчина усмехнулся. Как и когда он успел так привязаться к этому вечно голодному созданию?
***
Сколько Двейн Уэлби себя помнил, он всегда был один. И всё, что он о себе знал, это то, что мать его умерла, когда ему не было ещё и года, а отец тут же сдал сына в пансион, оплатил его минимальное содержание до совершеннолетия и исчез из жизни Двейна навсегда. Молодой человек совсем не помнил своих родителей, только иногда во сне он чувствовал прикосновения, как ему казалось, маминых рук и слышал ласковый голос молодой женщины. Всё, что у него осталось от когда-то существовавшей семьи – это смутные детские воспоминания, женская шпилька для волос и мамин нательный крестик, всё, что его отец посчитал нужным оставить ему.
Первое время в пансионе Двейн искал тепла у чужих людей, преподавателей и таких же брошенок, как и он, но быстро уяснил, что не только никому не нужен, но и вызывает своими навязчивыми попытками получить немного ласки и внимания лишь чужое раздражение и злобу. Преподаватели сразу поняли, что защитить его некому, и с особым цинизмом стали вымещать на нём свои злость и обиду за неустроенность собственной жизни.
Воспитанники пансиона были такими же сиротами, как и он, или детьми разорившихся аристократов, которые не могли их содержать. Все без исключения были брошенными, несчастными и одинокими детьми, но пусть и не так часто, но их всё же навещали родственники, а иногда их забирали домой на праздники. Двейн же всю жизнь был один, к нему никто никогда не приезжал, о нём никто никогда не заботился. Ни один человек не интересовался, ел ли он сегодня, здоров ли, да и вообще, жив он или нет. И если, когда он был совсем маленьким, его просто пинали, как бездомного котёнка, то в подростковом возрасте всё стало ещё хуже. Воспитанники, видя отношение преподавателей к нему, чувствовали свою безнаказанность. Они с какой-то садистской настойчивостью не давали ему прохода, вымещая на нём свою обиду брошенных и забытых детей. Двейн постоянно был объектом злых шуток, на него сваливали вину за чужие шалости и проступки. Но юноша никогда не поддавался, всегда с прямой спиной и гордо поднятой головой он смотрел своим обидчикам прямо в глаза. Это всё доводило преподавателей до бешенства, а его ничем несгибаемое чувство внутреннего достоинства часто становилось причиной телесных наказаний. Нет, конечно воспитанников не избивали, но розги умело практиковали.
Учащиеся пансиона тоже не могли простить ему этого внутреннего превосходства и силы, и часто устраивали ему «тёмную». Постоянно с ссадинами и шишками он по-прежнему не опускал перед обидчиками глаз. Масло в огонь добавляло ещё и то, что из-за скудного финансового положения новую одежду ему выдавали раз в несколько лет. И когда юноша быстро пошёл в рост и раздался в плечах, то его поношенный, кургузый камзол и короткие штаны стали ещё одним поводом для насмешек и издевательств. Неудивительно, что пылкое и ранимое детское сердце с годами покрылось шрамами и защитным панцирем. Устав постоянно отбиваться, Двейн со временем перестал что-либо чувствовать, а за девятнадцать лет вынужденной обороны он научился превосходно драться и приучил себя всегда быть начеку. Он привык быть один, не зная любви и заботы, никогда не чувствуя семейного тепла и уюта.
К совершеннолетию Двейн превратился в красивого высокого и широкоплечего юношу. Каштановые слегка вьющиеся волосы были собраны в аккуратный хвост, а светло-карие глаза смотрели уверенно и слегка надменно. Чувствовался во всём его облике какой-то врождённый аристократизм, а постоянные недоедание и драки сделали его тело поджарым и выносливым. В последние годы в пансионе его уже никто не трогал, понимая, что он возмужал и стал физически сильнее своих обидчиков.
