Другая трогательная деталь заключалась в том, что если в первое их посещение Ледбиттер говорил так громко, словно задался целью пробудить усопших и велеть им построиться в шеренгу, то после обеда его голос упал до почтительного шепота и не повысился даже тогда, когда они сели в машину и двинулись в обратный путь.
Поездка удалась, размышляла про себя леди Франклин, удалась на славу: они сблизились гораздо теснее, чем за все предыдущие поездки. Но почему ее так радует это сближение? А потому, в который раз напомнила себе леди Франклин, что этот человек сделал то, чего не смог сделать никто другой — спас ее от самой себя. Не подозревая, что спасение пришло в тот самый момент, когда она решилась на подарок, леди Франклин приписывала свое исцеление природной доброте Ледбиттера, бесконечному терпению, с которым он развлекал ее историями о себе и своей семье. За последние три недели она наслушалась других, гораздо более занимательных и пикантных историй о людях своего круга, и эпизоды семейной хроники Ледбиттеров стали постепенно терять былую притягательность. Сообщение, что Дон и Пат чуть было не заразились ветрянкой, уже не взволновало ее так, как это случилось бы три недели назад, но именно поэтому леди Франклин еще острее почувствовала свою вину перед Ледбиттером, — вину, которую она всеми силами хотела загладить, но не знала как. Ведь если б не его истории, которые распахнули перед ней окно в мир, разве услышала бы она — разве захотелось бы ей услышать! — все те сенсационные новости, которыми наперебой угощали ее теперь на званых вечерах и коктейлях, где она снова стала бывать? Она и не подозревала, что, расписавшись в углу того самого чека, уже с лихвой оплатила свой долг: по-прежнему считая себя в долгу перед Ледбиттером, она ломала голову над тем, как с ним расплатиться за его душевную щедрость.
Была у нее и другая причина быть особенно внимательной к Ледбиттеру. В будущем она вряд ли станет так часто пользоваться его машиной: необходимость в паломничествах теперь отпала. Пациент выздоровел, и врач сделался не нужен. Настала пора прощаться, и ей хотелось унести с собой такие воспоминания о водителе, которые основывались бы на каком-то общем переживании, на совместном опыте, на чем-то выходившем за пределы их частных существований... Расставаться с ним ей очень не хотелось, она всячески отдаляла от себя и мысль о разлуке, и порожденное этой мыслью чувство вины — ей казалось, что она теперь отвечала за судьбу этого человека, хотя и вполне отдавала себе отчет в том, что он уже давно не нуждается ни в чьей опеке и прекрасно умеет постоять за себя и своих близких.
Неудача с обращением по имени, а может, взаимная боязнь повредить в их отношениях что-то важное, хоть и неуловимое, привели к тому, что почти всю обратную дорогу они промолчали, лишь изредка перебрасываясь репликами. Когда же большая часть пути осталась позади, леди Франклин, не теряя надежды сделать этот день еще более памятным для них обоих, сказала:
— Вы знаете, Сти... — Она так и не смогла выговорить это имя и, притворившись, что случайно запнулась, продолжала: — Наша сегодняшняя поездка напомнила мне о книге, которую я читала когда-то давно — «Мон-Сен-Мишель и Шартр», — вам она случайно не попадалась?
— Боюсь, что нет, миледи, — все тем же сдавленным голосом отозвался Ледбиттер. — Мне в общем-то читать некогда.
— Я вас понимаю. Там рассказывается о знаменитом Шартрском соборе с его уникальными витражами, ну и о других соборах тоже — о том, как и почему они строились. Они воздвигались не потому, что так хотели церковные власти, а возникали как ответ на очень важные человеческие потребности — так в наше время, например, появляются кинотеатры и катки. Соборы строились не по принуждению, а по внутренней необходимости. Автор пишет, что в двенадцатом — тринадцатом веках особую популярность приобрел образ девы Марии. До этого христианство было сугубо мужским (взять хотя бы Троицу) и очень суровым делом: мученичество, догмы, ереси и все такое прочее. Ничего светлого, ничего утешительного. Но вот возникает образ девы Марии — вернее, выдвигается на передний план, и сразу все обретает какой-то новый смысл. Вы, правда, не очень высокого мнения о женщинах, если я не ошибаюсь.
— Не обо всех, миледи, — поправил ее Ледбиттер. — Бывают исключения.
— Например, ваша жена... Дева Мария воплощала для мужчин жену, мать... подругу, они видели в ней идеал, и женщины стремились быть на нее похожими. Культ девы Марии привнес в христианство те качества, которых ранее не было: сострадание, радость бытия, земную любовь, созидание очага, — словом, все то, что свойственно женщинам, — хотя бы некоторым, не так ли?
— Разве что некоторым, — улыбнулся Ледбиттер.
