— И с тех пор мужское сознание не то чтобы феминизировалось, — не правда ли, ужасное слово? — но стало гораздо внимательней к женскому началу, которое пустило корни в христианстве и дало всходы: повсюду стали возводиться храмы в честь девы Марии, ей поклонялись, она стала популярной, как... как кинозвезда или красотка с журнальной обложки, — да не покажутся мои слова богохульством.
— На какую же из кинозвезд она была похожа? — полюбопытствовал Ледбиттер.
— На вашу любимую — у вас есть любимая кинозвезда? Эта идея, укоренившись в сознании людей, стала воплощаться в стекло и камень по всей Франции — и по Англии тоже. В честь нас, женщин, воздвигались храмы. Это стало для нас самым большим комплиментом за всю историю человечества.
— Давно это было... — вздохнул Ледбиттер.
— И с тех пор, вы хотите сказать, женщины сильно изменились в худшую сторону? Возможно. Возможно, что все человечество изменилось в худшую сторону. В наши дни люди хорошо работают, лишь когда им за это хорошо платят. Впрочем, и раньше так бывало... Я читала, что из-за нехватки средств строительство соборов затягивалось или прерывалось на много лет. Не знаю, сколько стоило построить собор, но Генри Адам c приводил цифру в шестьсот миллионов фунтов — это по всей Франции.
— Дороговато, — отозвался Ледбиттер все тем же сдавленным голосом.
— А в наши дни это, наверное, обошлось бы еще дороже. Но не в деньгах дело: в старинных соборах восхищает удивительный энтузиазм их созидателей, неукротимый полет творческой фантазии, когда не чувства воплощаются в камень, а сам камень источает любовь, сострадание, скорбь, печаль, когда сухие религиозные догматы, способные разобщать людей, вдруг обретают животворную объединяющую силу, и люди начинают тратить свою энергию, свои способности не на то, чтобы воевать с себе подобными или обогащаться за их счет, а на самовыражение в великих произведениях искусства. Как правило, искусство творят одиночки, причем нередко те, что находятся в разладе с действительностью, искусство рождается в недрах страдающей и одинокой души. Соборы же появлялись как результат коллективного творчества, семейных, так сказать, усилий, последствие поголовного эпидемического заболевания.
Заметив, как далеко завела ее эта метафора, леди Франклин рассмеялась. К ее немалому удивлению, Ледбиттер тоже рассмеялся.
— Я не собиралась говорить ни о чем мрачном — напротив, у меня на душе так легко и радостно: сама не знаю, почему я вдруг закончила сравнением с чумой, раком и прочими кошмарами, — решила оправдаться леди Франклин. — Ума не приложу, почему неприятные вещи рождают столько метафор. Заговорив о соборах и, судя по всему, изрядно вам наскучив, я просто хотела поделиться ощущением, что мое счастье, которое пускай несопоставимо ни с собором, ни даже с крошечной церковкой, но значит для меня очень многое, — стало возможно исключительно благодаря нашим объединенным усилиям — я им обязана вам.
Она не отдавала себе отчета в том, что Ледбиттер слышал это от нее уже много раз. Ей казалось, что она несется в неоглядную даль на пенистом гребне прозрачной как слеза волны благодарности.
— К счастью, вы не знаете, что такое жизнь в одиночном заключении наедине с одними и теми же мучительными переживаниями. У вас есть клиенты — кто-то, как и я, пристает к вам со своими бедами, у других, возможно, больше такта; у вас есть жена, дети, и все они в той или иной степени проливают бальзам на рану, которая, мне кажется, есть у каждого из нас. Мне же было некого позвать на помощь, — это тоже часть моей трагедии, но потом появились вы...
— Я рад, если смог вам помочь, миледи, — отозвался Ледбиттер.
— Вы не просто помогли мне, вы стали моей духовной опорой, моим утешением, даже когда вас не было рядом. Я училась у вас стойкости, ведь вам довелось пережить такое, что мне и не снилось: вы не спасовали перед опасностями на войне, а потом сумели найти свое место и в мирной жизни, а это, я знаю, очень даже нелегко.
— Я сделан из прочных материалов, — улыбнулся Ледбиттер.
— Это мне особенно в вас понравилось. Каким-то непостижимым образом вам удалось передать часть этой прочности мне. Я знала, что со мной рядом человек, на которого всегда можно положиться, человек, многое повидавший на своем веку и в отличие от меня живущий настоящей, полнокровной жизнью. В вас и в том, что с вами связано — в вашей семье — жене и детях, в вашем образе жизни, нет ничего притворного, фальшивого, и я постепенно начала понимать, что мир не замыкается стенами моей комнаты, — ощущение, которого мне так не хватало. Общение с вами помогло мне преодолеть свое одиночество. Уж вы-то, наверное, никогда от него не страдали, не так ли? Скорее наоборот, вам иногда, должно быть, очень хочется побыть одному.
— Порой мне бывает одиноко, — сказал Ледбиттер. — Очень даже одиноко, — добавил он.
— Несмотря на вашу занятость, на семью и детей?
— Да, да, несмотря на все это, — подтвердил Ледбиттер. — Но вы больше не страдаете от одиночества, миледи?
