Они, например, сдавала в аренду свою единственную комнату. Получив в солидном размере задаток, Нинель Сергеевна затем под тем или иным предлогом отказывала людям, причем отказывала, понятно, и в возврате денег. Став владелицей отдельной квартиры и желая ее получше обставить, Нинель Сергеевна большую часть времени проводила в мебельных магазинах. Там она встречалась с людьми, желавшими обзавестись гарнитурами, и так как она обладала практической сметкой, то решила извлечь из этих встреч пользу. Она представлялась человеком, который может помочь в приобретении мебели с «черного хода», и под этим предлогом набрала за короткий срок более семи тысяч рублей. Люди, разумеется, оставались без гарнитуров, зато квартира самой Кулагиной оказалась меблированной за их счет весьма и весьма комфортабельно. Так эта бездельница наживалась за счет любителей «блата».
По-разному ведут себя люди, попадающие в кабинет следователя. Одни — угрюмо-замкнуты, неразговорчивы, скупы на признания. Другие, наоборот, чрезмерно словоохотливы, болтливы, желая деланной оживленностью, фальшивой искренностью увести следствие в сторону. Третьи — вспыльчивы, раздражительны, — такие пытаются затемнить дело криком, неестественной игрой в возмущение. Но, пожалуй, такого подследственного, как Кулагина, никогда еще не было ни у Валентины Николаевны Тульчинской, ни у других следственных работников. Приходя на допросы в прокуратуру, Кулагина еще в коридоре начинала истерически громко кричать, привлекая внимание посторонних, топать ногами, а потом изображать припадки. Приходилось отправлять Нинель Сергеевну в больницу, откуда ее минут через десять отпускали, так как врачи отнюдь не считали ее состояние болезненным. «Обыкновенная симуляция» — таким был их диагноз.
Неизвестно, сколько времени тянулось бы следствие, если б следователю Тульчинской не надоело в конце концов слушать истошные вопли, которыми сопровождался каждый приход Кулагиной на допросы. «Пусть себе кричит и бьется в искусно разыгрываемых припадках, — решила следователь, — все равно ей придется по всей строгости закона отвечать за мошеннические проделки». Суд приговорил Кулагину к лишению свободы.
Про людей, обманутых мошенниками, обычно говорят: простофили. Но считать тех, кого обманывали Вассерман, Александрова и Кулагина, только простофилями, было бы неверно. Не такой уж тоненькой ниточкой связаны потомки графа Калиостро и те, кто считает себя их жертвами. Не случайно многие из «пострадавших» упорно скрывали свое участие в сговоре с мошенниками. А некоторые из них попали на скамью подсудимых или держали ответ перед судом товарищей.
На столе перед следователем лежали письма. Два письма, написанные одним и тем же человеком. Следователь перечитывал их снова и снова.
«Здравствуй, дорогая мама! — говорилось в одном из них. — С приветом ваш сын. Услышал, что вы меня разыскиваете, и сразу же пишу вам письмо. Я жив и здоров, работаю и живу в Ленинграде. В апреле с вами увидимся, до скорого свидания. Тогда поговорим обо всем. Хочу сказать, что меня воспитала чужая женщина. Приеду к вам 10 апреля. С большим приветом ваш сын».
Следователь задумался. Нет, не над тем, что письмо было недостаточно складно. Не оценку же за грамотность собирался он выставлять. Следователь думал о содержании письма. О чем шла речь? О том, что спустя много лет мать отыскала своего сына, которого потеряла в Ленинграде в годы блокады. Как же отвечает ей сын? Сухо, лаконично, так, словно ничего особенного не случилось. Под письмом стоит дата — 29 марта, а увидеться сын предполагает лишь в апреле, явно не спеша со встречей. Конечно, не каждый умеет передавать свои чувства на бумаге. Но коснись такое любого из нас — да, кажется, человек кричать бы стал от радости, ликовать… Нашел бы слова, чтобы выразить свой восторг. Как на крыльях полетел бы: ведь предстоит встреча с самым близким, с самым родным человеком — с матерью!
Для чего же надо откладывать встречу? Почему бы не бросить все дела и не помчаться к матери сегодня же, немедленно, ведь она тоже в Ленинграде! Разве это не самое большое счастье — обнять свою мать, с которой ты был в разлуке столько лет? Но автор письма явно не спешит это сделать. Странно…
Следователь взял второе письмо, написанное месяц спустя после первого.