Меня зовут Бэн Горман. Я родился в 1881 году в семье небольшого промышленника. Всю жизнь меня окружали комфорт и уют. Я закончил Ньюгемпширский пансионат для мальчиков и поступил в Оксфорд, но уже к тому моменту было ясно, что из меня не выйдет ни учёного, ни банкира, ни даже стряпчего. Помогать отцу управлять заводом мне тоже не нравилось – в этом преуспевал мой младший брат Генри. Я к тому моменту сильно увлёкся творчеством Роберта Стивенсона и, особенно, Джозефа Конрада. Меня возбуждали приключения с той силой, что я начал совершать длительные вылазки в Северную Англию и Шотландию. Поездки эти довольно скоро стали предметом неодобрения матери и откровенного осуждения отца. Он скоро оставил меня без средств к самостоятельному существованию и настоятельно рекомендовал восстановиться в университете. Следуя порыву горячей юности, я наплевал на его увещевания и устроился моряком на корабль, отплывающий из Саутгемптона.
Зов приключений привёл меня в Северную Африку. Вместе с командой я сошёл на берег в солнечном Марокко.
Я нанимался вольнорабочим в местные лавки, смешивал краски для ковров, был посыльным при богатом купце, и, наконец, попал в семью молодых англичан, державших небольшую плантацию мандариновых деревьев в Марракеше. Здесь было всё в точности так, как описывал Конрад в повести «Сердце тьмы» – плохо одетые и неухоженные черные женщины и мужчины собирали мандарины на нескольких гектарах, а супруги Дигерти даже не утруждали себя тем, чтобы оплачивать их труд. За неполные два месяца работы я услышал множество насмешек и откровенных оскорблений в адрес «рабов» (так их называли сами Дигерти).
Я бы не смог с этим мириться, если бы не милое личико и кроткий нрав их молодой дочери. Элизабет стала тем человеком, который заставлял каждое утро вставать с кровати и контролировать работу прачек, гонять дворецкого и проверять еду кухарок. Светлые волосы, точёные черты личика, тонкие воздушные ножки – она, наверное, не отличалась ничем от девушек, которых я встречал в Лондоне, Ливерпуле и Шотландии. Но здесь, в Марракеше, я чувствовал особую ценность этой белокурой семнадцатилетней девушки. Всякий раз завидев Бетти на кухне, я старался не отводить взгляд, ловить каждую её улыбку, лёгкое смущение, кокетливый взгляд. Она понимала, что красива и пользовалась этим.
В один из дней она попросила отчитать прачек за плохо постиранные простыни и её мелодичный голос с такой мягкостью произнёс мою гремящую фамилию, что я опешил на несколько секунд и не мог ничего сказать. Я заверил, что сделаю всё от себя зависящее, но в душе готов был ликовать и хвалить прачку за эту оплошность.
В следующие дни мы часто гуляли вместе по плантации. Элизабет была простой, но не глупой девушкой. Много читала, любила рассуждать, а ещё делали наброски в карандаше. На вторую неделю нашего знакомства она показала мне свой альбом. Её рисунки были потрясающи, она вполне могла бы стать отличной художницей. В один из вечеров она подарила мне рисунок, где я стоял у античной колонны и снимал с ветки спелый мандарин…
Моё увлечение Бетти не прошло мимо её отца. Однажды он вызвал меня в свой кабинет и объяснил, что желает своей дочери достойную партию, а не мечтателя с жаждой приключений.
Наши встречи с Бетти стали редкими, но увлечение друг другом только разгорались. Однажды это должно было привести к необратимым последствиям.
Мать Элизабет застукала нас в саду на скамейке. Её глубоко оскорбил наш страстный поцелуй. Дигерти вызвали полицию, а мне пришлось бежать с плантации, пообещав Бетти однажды вернуться за ней.
Я знал, что Дигерти будут искать меня в Марракеше, потому я прибился к колонне странников, отправляющихся через Западную Сахару в Тунис. Оттуда я планировал сесть на корабль до Сицилии и вернуться в Европу.
Много позже я узнал, что Бетти выдали замуж за местного английского дипломата. Она противилась браку, но через два года родила дочь.
Сахара была всеобъемлюща и жестока. Горячий ветер, поднимающий в воздух острые песчинки, объедал лицо и засорял глаза. Караван шёл предательски медленно, отчего мне чудилось что нас вот-вот догонят, а меня арестуют за честное чувство. Но шли дни, караван продолжал течь по желтым барханам, а полиция нас не нагоняла.
В опаляющую жару я часто видел миражи, обещающие воду, прохладу и тень, но, стоило каравану пройти мимо, как мираж исчезал, превращаясь в очередную безжизненную каменную проплешину среди барханов.
Я совсем сбился со счёту дней – все они были однообразны и тошнотворно скрипели на зубах. Единственными ориентирами были оазисы. Бедуины часто останавливались в них, давая себе и верблюдам небольшой отдых. Так должно было произойти в тот день.
Я издалека заметил зелёные пальмы, царапавшие горячее небо. Переводчик в нашей колонне сообщил, что это последняя остановка перед Аль-Холеей – одним из крупных городов в самом центре Сахары. Но до него ещё три дня пути и потому нужен отдых и сон. Я сгорал от нетерпения помыться и уснуть в тени деревьев…