С первых дней возвращения Дэвида из СССР я заметила, что его поведение как-то изменилось. Он стал медлительнее, задумчивее, меньше шутил, не всегда сразу отвечал на вопросы. Казалось, что когда к нему обращаются, он делает над собой усилие, чтобы отвлечься от каких-то своих очень важных мыслей и вернуться к текущим проблемам. Я объясняла себе это его состояние накопившейся усталостью, просила отдохнуть как следует, обратиться к врачам. От отдыха Дэвид категорически отказался, а пройти медицинское обследование, как ни странно, согласился. Потом я поняла, что он пошел на это, чтобы успокоить меня. Медицина не выявила никаких отклонений в его организме. Наоборот, врачи, с которыми я разговаривала сама, в один голос говорили, что столкнулись с удивительно хорошо сохранившимся для своего возраста человеком. Они не нашли чего-либо, заслуживающего внимания, и я успокоилась, хотя продолжала видеть, что Дэвид совсем не такой, каким был до поездки. Я начала понимать, что все дело в тех мыслях, которым он предавался, и стала пытаться проникнуть в их суть. Долгое время мне это не удавалось. Но однажды Дэвид не вышел из своего кабинета к обеду. Я поднялась к нему и, открыв дверь, увидела картину, от которой сердце сжалось невыносимой болью. Дэвид сидел неподвижно спиной ко мне, слегка свесив голову набок. Именно в такой позе сидел в кресле второго пилота мой бедный Гарри двадцать лет назад. Пережитое тогда молнией пронеслось в моей голове. Неужели такое повторяется? Я бросилась к Дэвиду, взяла его руку в свою. Рука была теплая, но совершенно безжизненная. Я посмотрела ему в глаза. Маленькие черные зрачки, не мигая, смотрели прямо на меня. Дэвид дышал очень тихо и ровно. Он был жив, но находился где-то очень далеко. Я знала, что Дэвид способен к медитации. Он сам объяснял мне, как это делается, но я не могла представить себе, что человек может так глубоко уйти в это состояние. Несколько минут у меня ушло на то, чтобы вернуть его к жизни. Наконец, рука дернулась, а взгляд начал приобретать осмысленное выражение.
– Нина! – наконец произнес он, и сердце сжалось снова, теперь уже от вспыхнувшей ревности. В прошлом Дэвида для меня не было тайн. Я знала имя девушки, которую он любил много-много лет назад, а потом она таинственным образом неожиданно исчезла из его жизни. Не скрыл он от меня и свою неожиданную встречу с ней в прошлом году в Греции. Однако ревность сразу уступила место трезвому взгляду на вещи. Дэвид был жив, и это главное. Все остальное было в далеком невозвратно ушедшем прошлом. Я не стала говорить с ним на эту тему, когда мы вместе спустились в столовую. При этом Дэвид вел себя как ни в чем не бывало. Длительное пребывание в состоянии медитации не сказалось на его аппетите. Мне же есть расхотелось.
После обеда Дэвид собрался снова уйти к себе в кабинет, но я попросила его задержаться. Он очень спокойно отреагировал на мои вопли по поводу его занятий в кабинете. Он сказал, что ничего особенного с ним не происходит. Просто он пытается добраться до глубин своей наследственной памяти. Это совсем непросто.
– Память – не городская библиотека или компьютерная база данных, где все разложено по полочкам, и надо лишь знать правила поиска. Она устроена совсем по-другому. В ней нет ни рубрикатора, ни алфавитного поиска, ни календаря знаменательных дат. Ее можно представить себе как некий мешок, в который год за годом, век за веком складывают и складывают информацию. Постепенно она спрессовывается, всякая незначительная мелочь превращается в труху и высыпается сквозь неплотную ткань мешка. Остается память о самых ярких и значимых событиях в жизни того или иного человека. Но кому принадлежит каждое из этих воспоминаний, никак не зафиксировано. В этом, наверное, и состоит основная трудность в расшифровке этого, поистине неисчерпаемого источника исторической информации. По большому счету надо было бы собрать в одном месте несколько сотен или тысяч людей, обладающих наследственной памятью и по крупице воссоздать действительную историю возникновения и развития человечества. Нам с Майклом такая задача не по плечу.
– Если ты сам понимаешь, что задача не решаемая, то что тогда ты делаешь? – спросила я, надеясь, что мне удастся как-то отвлечь Дэвида от копания в закоулках его памяти и направить его деятельность на что-нибудь более полезное с моей точки зрения. Но по его ответу я поняла, что сама взялась за нерешаемую проблему.
