Но Нелл не задает Шону ни одного из этих вопросов, и когда они вдвоем садятся обедать, Шон ни с того ни с сего говорит: однажды воскресным днем мы с отцом и дядей смотрели первую высадку на Луну — у отца была видеозапись. И знаешь что?
Он зависает у стола, опускает вилку в пакетик со стейком и внезапно замирает, погрузившись в воспоминания.
Это было знаковое событие, продолжает он, своего рода достижение совершеннолетия, мне было десять или одиннадцать, и за просмотром записи в компании отца и дяди я впервые почувствовал, что они относятся ко мне как к равному. Мне это не понравилось. Честное слово, мне это вообще не понравилось.
Нелл вздрагивает; она и так все время выглядит испуганной, ее короткие волосы стоят дыбом, будто по ним пропускают ток, а щеки пухнут от невесомости. Она срезает верхушку с пакетика ризотто, его содержимое еще недостаточно нагрето, но оно есть, а она проголодалась. Поедая ризотто, Нелл раскачивается, словно морской конек, не останавливаясь ни на миг, а напротив нее раскачивается Шон, тоже не останавливаясь ни на миг. Одежда пробегает по коже легкими волнами.
До этого, рассказывает он, я, как все дети, запоем читал книги о космосе, книги о программе «Шаттл», в комнате у меня висели плакаты с «Аполлоном», «Дискавери» и «Атлантисом». Думаю, это была моя мечта. Но пока мы с отцом и дядей смотрели то видео, краем глаза я заметил выражения их лиц. Они горели таким воодушевлением, будто эта высадка сделала их собственные жизни пустыми и наполненными одновременно. Мне стало не по себе. Я не мог видеть этот жаждущий взгляд в глазах отца.
Нелл отмечает про себя, что подобные взгляды знакомы ей по лицам мужчин, которые смотрят спортивное состязание, скажем футбольный матч, и нахваливают команду, чья победа упрочивает их собственные позиции, а затем тут же отодвигает их на задний план, ведь слава принадлежит игрокам, а не человеку, который сидит на диване и никогда не будет участвовать в матче вместе с ними.
Шон перестает есть и разжимает пальцы. Вилка выплывает из его руки, он ловит ее, снова выпускает и снова ловит.
И я помню, говорит он, как подумал в тот день: да кому вообще хочется быть астронавтом? Запись вдруг показалась мне абсурдом, а астронавты — проекцией всех несчастных разочарованных мужчин Америки.
Игрой фантазии, комментирует Нелл.
Игрой фантазии, повторяет Шон.
Нелл кивает. Шон смеется, будто говоря: а теперь посмотри на нас.
Пожалуй, для меня таким моментом стал запуск «Челленджера», который я в детстве видела по телевизору, говорит Нелл. То есть моя история связана не с высадкой на Луну, а с «Челленджером». Я поняла: космос реален, космический полет реален, космический полет — это то, что совершают и во время чего умирают реальные люди. Живые люди, такие как я, могут совершать полеты, и если я умру во время полета, в этом не будет ничего странного, я не против умереть вот так. Это перестало быть только мечтой и превратилось в цель. Мою личную цель. Я стала как безумная изучать биографии погибших астронавтов. Думаю, с этого все и началось.
До сих пор помню все так, словно дело было вчера, говорит Шон. Помню, как смотрел это. Испугался я тогда до чертиков.
И я тоже, отзывается Нелл.
Подобные диалоги на борту — редкость. Некое отвлечение от разговоров о процессах на станции, планах работ, обнаружении и устранении утечек в местах стыковки, очистке бактериальных фильтров, замене приточного вентилятора или теплообменника. О телешоу, которые они смотрели в детстве, о любимых книгах; как выяснилось, все они, выходцы из пяти разных стран, знали ту или иную версию Винни-Пуха.
Шон заваривает кофе, а Нелл размышляет, не задать ли ему вопрос, который вертится у нее на языке. Крестик, висящий на цепочке у Шона на шее, подпрыгивает у него под подбородком; из-за этого постоянно мелькающего перед глазами крестика Нелл всегда хочется расспросить Шона о его религии. Он вынимает из кармана пакетик ореховой смеси, открывает его, подкидывает ядрышко фундука и приближается к нему с открытым ртом, будто форель.
О жизни тех семерых астронавтов, погибших на борту «Челленджера», я знала все, говорит Нелл. Абсолютно все.
Шон с нарочитым хлюпаньем потягивает кофе из носика пластиковой чашки, словно пьет из игрушечной лейки.
Мне было всего семь лет, говорит она. Моя комната была увешана фотографиями погибших членов экипажа. Года, наверное, три в день рождения каждого из них я зажигала свечи.
Серьезно? — изумляется Шон.
Ага.
Понятно.
