Начал писать о школе, а только и запомнились одни поцелуи да «Лес» у Мейерхольда и все другое, то, что к школе прямого отношения не имеет.
Удивительно, что при том, казалось бы, легкомысленном отношении к занятиям с нашей стороны и известном либерализме наших учителей вышли из нашей школы и ученые, и художники, и врачи, и просто хорошие люди.
Через год я расстаюсь со школой, я верю, что меня ждет великое будущее.
Еще будучи совсем маленьким, я вместе с отцом много рисовал. В свободное время отец занимался живописью, писал весело и увлеченно, часто говорил мне, что жалеет, что не стал художником. Я сидел рядом и не отрываясь смотрел, как работал отец. Это и было моим первым приобщением к искусству.
Стены комнат были увешаны картинами, в большей части посредственными. Но ощущение присутствия искусства в доме было. Среди книг были и книги по искусству: альбомы Третьяковской галереи, выпуски «Истории живописи» Бенуа, которые листал с раннего детства. Запомнилась маленькая книжка об Антуане Ватто, которого полюбил раз и навсегда.
Много позже я брал уроки живописи у Леблана, у Машкова и у академика Всеволожского.
Я выступал в кружке «Литофил» с докладом о Велимире Хлебникове, писал имажинистские стихи и был настолько нагло самоуверен, что выступал в Доме Герцена в прениях о природе поэтического образа.
Я играл в школьных спектаклях, играл в шахматы и в футбол, бегал по театрам и чего только не делал. Мои многочисленные таланты лежали на мне тяжелым грузом.
И все же я уцелел и стал художником главным образом.
Мне восемнадцать лет, позади осталась школа, осенью я буду поступать во Вхутемас. Я буду художником. Впереди другая, неизведанная жизнь, полная обещаний.
Мы едем с отцом в Архангельское договориться с управляющим совхоза насчет дачи. Совхоз и дача в Архангельском принадлежат одному из управлений комиссариата железных дорог, где мой отец работает юрисконсультом.
На станции в Павшино нас встречает агроном совхоза. Молодая круглая лошадка, запряженная в легкие сани, быстро катит нас по наезженной дороге.
Никогда до этого не был зимой, ранней весной за городом. Был конец марта. Ослепительно сверкает на солнце снег. Я в легком осеннем пальто; с холодом — ощущение удивительной легкости. Чтобы согреться, соскакиваю с санок и некоторое время бегу за лошадью, мне очень весело.
Кончились поля, и по темной аллее с вековыми, екатерининских времен, липами мимо дворца едем к деревянному двухэтажному дому у замерзшего пруда. Внизу контора совхоза, наверху, в комнате агронома, накрыт стол. Тепло, кипит самовар, отец с агрономом, пьют водку.
Переехали на дачу рано, в начале мая. Весна выдалась дружная, жаркая.
Иду вдоль старого русла Москвы-реки среди высоких трав по влажной от росы тропинке. Над зеленой водой в лучах яркого солнца зависли серебряные стрекозы, у самой поверхности воды застыли в неподвижности голавли в оранжево-красном оперенье, по берегу ивы в голубой листве и глубокие зеленые тени в траве.
Выбираюсь с тропинки на проселок. Навстречу мне с реки идут работницы совхоза, с ними жена директора — Лисицына, молодая, красивая. Насмешливо меня разглядывают; пройдя мимо, на расстоянии, неудержимо, вызывающе смеются.
Перехожу вброд реку. Здесь, на острове, между старым и новым руслами Москвы-реки, за поляной таинственно темнеет лес. Этот лес в стороне от дорог, туда никто не ходит, и только проселок по его краю ведет к переправе в Лосино. В чаще этого леса озеро, берега которого заросли тростником и бурьяном. Подошел. Вокруг озера стеной черные ели, здесь таинственно тихо, немного жутко и не слышно птиц. При лунном свете здесь должны водить хоровод русалки. Вышел на опушку, с опушки хорошо видно Архангельское.
Надо мной, высоко в небе, вдруг разыгралась драма. Клубок черных птиц вертикально, стремительно падает с неба, через минуту из трав разлетаются в разные стороны грач и пустельга.
2. Архангельские Воронки. 1931
В будний день в парке и во дворце тихо и пустынно, я брожу в полном одиночестве по дворцовым залам. На стенах огромные полотна Тьеполо, картины Буше и Лонги, маленькие безвестные голландцы и очаровательные росписи Юбера Робера. Прекрасный вид из высоких узких окон на уездный Версаль.
На самом верху библиотека, библиотека Юсуповых: книги восемнадцатого века в сафьяновых переплетах, коллекции старинных гравюр. У люкарны в кресле сидит Жан Жак Руссо с подзорной трубой, сидит, как живой.
Хранитель очень любезен; за полированным столом листаю альбом гравюр Пиранези и Калло. Я знаю, буду приходить сюда часто.
В парке тебя встречают Пушкин и с улыбкой мраморные Флоры.
В конце парка, на шоссе в лесу, одиноко стоит деревянный барак невзрачного вида — бывший крепостной театр Юсуповых. Одинокий, никем не охраняемый, он стоял всегда запертый на большой амбарный замок.
Как-то отдыхавшие в Архангельском актеры — Марецкая, Плятт и Абдулов — предложили устроить в нем концерт.
