— Нет, вы меня не убедили. — Леонид Борисович, во время всего нашего разговора не вынимавший руки из кармана, зачем-то поправил узел галстука, видневшегося за воротом белого халата. Красивого и дорогого, насколько я в этом разбираюсь. — Ваше место здесь, и вы здесь останетесь до полного выздоровления.
Я едва не потеряла дар речи, а потом завелась с полуоборота:
— Да вы… Вы совершаете преступление вместе с ними! Не хотите меня выписывать, пригласите сюда кого-нибудь из прокуратуры! Или… или просто дайте мне позвонить!
— Ну что ж… — Леонид Борисович снова сунул руки в карманы халата, с задумчивым видом покачался на носках туфель и произнес: — Дайте мне по крайней мере для начала самому во всем разобраться. — И ушел.
Хоть он и обещал во всем разобраться, на душе у меня было неспокойно. До боли сжав кулаки, я расхаживала по палате: от зарешеченного окна, за которым не было ничего, кроме клочка совершенно пустого двора и каменной стены, до стенного шкафа. Возле шкафа я неизменно замирала на несколько мгновений, потом резко разворачивалась и шла обратно — к окну.
А через четверть часа я услышала громкие шаги в коридоре: если это был доктор Леонид Борисович, то уж точно не один. Дверь распахнулась, и в палату вошла уже знакомая мне троица — суровая надсмотрщица, нянечка в несвежем халате и молодой мужчина в синей робе. Доктора с ними не было.
Конечно, я сразу все поняла и стала кричать и вырываться, совсем как Тамара. И, как Тамару, они меня спеленали, а суровая надсмотрщица надавала мне пощечин, словно я в чем-то провинилась перед ней, и вколола укол, от которого мне стало горячо. Дальше была сплошная боль, боль, боль… Ничего, кроме боли.
Домработница, профессионально отшившая Шатохина, долго следила из окна за обтерханного вида дамочкой, вывалившейся из подъезда, а та, судя по выражению лица, злая и недовольная, тоже пару раз обернулась и что-то пробормотала себе под нос. Шатохин уже не сомневался — она от Андриевских, оказавших ей не слишком радушный прием.
— У вас что-то случилось? — со всей возможной участливостью осведомился Шатохин, предварительно убедившись, что наблюдение из окон квартиры Андриевских снято.
Женщина грузно запнулась на ходу, обернулась к Шатохину, почему-то всем корпусом, как будто шея у нее загипсованная, и заморгала неряшливо подкрашенными глазами:
— A-а… Вам чего?
— Да я так… — Шатохин старательно изображал из себя не в меру ретивого в своей сердобольности обывателя. — Просто мне показалось, что вы очень расстроены. Подумал, может, помочь надо чем…
Ему повезло: особа, обиженная семейством Андриевских, не относилась к разряду излишне подозрительных.
— Чем тут поможешь? — шмыгнула она носом. — Дочку в психушку запрятали, а сами радуются…
— Что вы говорите! — сокрушенно покачал головой Шатохин.
А обтерханная бабенка, словно только и ждала его притворного сочувствия, с такой готовностью стала изливать на Шатохина свои материнские горести:
— Я женщина больная, на инвалидности, на дочку надеялась, а тут такое… Она, Юлечка, мне помогала, переводы присылала, только в прошлом месяце задержка вышла. Думаю, может, что случилось, и точно, заболела она, в психбольнице, зять сказал… А я, как же я теперь, на кого мне надеяться?
— Печальная история, — зацокал языком Шатохин, поддерживая убитую горем мать-инвалидку под локоток, чтобы она ненароком не влетела в лужу. С координацией у бедняги явно не все в порядке, походка шаткая.
— Горе, горе-то какое, — продолжала причитать женщина, похоже, растроганная его отзывчивостью. — На душе тоска, такая тоска… — И вдруг посмотрела на Шатохина как-то по другому, оценивающе, что ли? — А ты, мил человек, видать, добрый… Не одолжил бы инвалидке на лекарства?
Шатохин от неожиданности слегка растерялся, на чем едва не погорел.
— То есть… В каком смысле?..
Но эти красноватые глаза в морщинах, забитых размазанной тушью для ресниц, будто выплаканные… Господи, как же он сразу не догадался!
— Понял, — тут же кивнул он, — мне и самому надо бы полечиться. Тут рядом есть очень уютное заведение… — С этими словами он уже вполне по-свойски сцапал ее под локоть и развернул в нужном направлении.
Основным достоинством маленькой закусочной, в которую Шатохин доставил мать Юлии Андриевской (в этом он уже не сомневался), было ее удобное местоположение — у метро. К слову сказать, кое-какой уют, вроде буйно вьющихся лоз синтетической растительности на стенах, там тоже наличествовал. Что до посетителей, то их было негусто, что вполне устраивало Шатохина: два мужичка командированного вида потягивали пивко у стойки возле окна да бомжеватый старикан жадно поглощал не доеденные кем-то бутерброды. Старикана, впрочем, тут же шуганула дебелая тетка в красном переднике и такой же наколке, то ли хозяйка заведения, то ли официантка.
