— Первая кентурия охраняет штаб, — подхватил Тихий, — Вторая держит блокпосты на востоке и севере, третья на западе и юге, четвёртая — вокзал и резерв. Ренегаты рыщут по улицам. Жители запуганы. Подполья нет. Любое сопротивление или непослушание карается смертью.
Тихий с Мирославой переглянулись. Они понимали друг друга. Я смотрел на них и удивлялся, как война и смертельный риск изменил бывших мелких бандитов. Волки, самые настоящие хищные волки. Не боящиеся ни Богов, ни демонов. А карта! Блокпосты, патрули, щиты. Все отмечено, все учтено. Надо наградить ребят. Но не сейчас. После Вятки.
Ватажники молчали. Стрежень зло сплюнул за плечо и потёр шею.
— Крепкий орешек, — буркнул он, — Размажут нас, — и оскалившись спросил, — Хабар-то будет, ярл?
Ватажники одобрительно загудели. Кто о чем, а эти о добыче. И плевать, что дело практически безнадежно. Им не привыкать.
— Если выживем, — ответил я, — Половина ляжет. Щиты, магострелы, устав. Мясорубка.
Радомира подняла голову и тихо спросила:
— Кайсар, твои могут пошуметь на западе? Привлечь внимание, подержать имперцев у окраин, не залезая в уличные бои?
Лесовик кивнул:
— Можем, — протянул он, — Отчего не смочь. Но не долго. Если навалятся, не сдюжить нам.
— Долго не надо, — бледные старческие губы растянулись в хищном оскале.
— Что-то задумала? — я с интересом и надеждой посмотрел на ведьму.
— Подземелья, — все так же зло ухмыляясь, непонятно выдала она и тут же пояснила, — Ходы есть под городом. Древние. Эллины о них не знают. О них вообще мало кто ведает Выйдете прямо под управу — в подвал. Отрубите змее голову, а с туловом всем миром справимся.
Ватажники оживились, переглянулись. Я посмотрел на Радомиру.
– Ты поведешь? — рисковать старой княгиней мне не хотелось.
— Всеволод, — покачал головой она, — Старая я уже для такого, — в ее глазах полыхнула грусть.
— Он оправился?
— Нормально, — скривилась Радомира, — Слаб после пыток, но ходить может. Да и воевать сможет, коль нужда возникнет.
Я кивнул. Шанс. Тихий с Мирославой и Радомира подарили нам надежду. Теперь все зависело только от нашей отваги и удачи.
Мы засиделись допоздна, распределяя людей и ватаги, договариваясь, кто, куда и когда должен ударить. Оно конечно, любой план хорош до первого боевого столкновения, но это не значит, что надо лезть на сильного, хорошо укрепленного противника наобум.
Когда настала пора расходиться, поднялся Стрежень:
— Так что с хабаром, ярл? Как делить будем?
Забыл дядька, что он мне присягнул. Теперь его добыча целиком принадлежит мне. Но сейчас не время крохобрничать и гнуть свои порядки.
– Как братья, — ответил я.
— Любо! Любо! — загалдел лихой люд. А мне подумалось, что хабара-то как раз хватит на всех. Не многие доживут до дележки. Если хоть кто-то доживет.
Вятка. Когда-то город носил другое имя — Хлынов. Город, где правил не князь с боярами, а Вече. Где слово простого воина с боевым топором звучало громче слова разряженного в бархат аристократа. Пристанище вольных речных волков — ушкуйников, где на протяжении многих веков дух жителей был, как северный ветер — свободный и колючий.
Пока не грянула Великая Катастрофа.
Мир треснул. Границы территорий, что остались от Росской империи трещали по швам. А Хлынов? Хлынов стоял! Ватаги ушкуйников костьми ложились, но держали катящиеся с юга волны обезумевших от страха и желания жить степняков и преследующих их кровожадных порождений аномалии. И отстояли родную землю. Словно устрашившись мужества защитников, остановилась аномалия, откатилась к Великому Камню.
А потом… потом пришли Шуйские. Кровососы в бархатных камзолах. Пока ушкуйники проливали кровь на границах, отбиваясь от тварей да чужаков, они точили ножи. Подлость. Сплошная подлость. Прислали послов с «миром» и «честью». Заманили лучших ватаманов на переговоры — якобы против общей беды объединиться. А сами на пиру в честь славных воинов схватили и перевязали их, как овец. И пошли на город, обещая пощаду за открытые ворота… Вече поверило. Поверило! Открыли ворота. А Шуйские вырезали защитников. Кого не убили — закабалили, заковали в цепи, в рабство. Вече запретили. Имя Хлынов стерли, назвали Вяткой. Сломали хребет вольнице. Превратили воинов в покорных тягловых быков.
А когда пришли эллины, сдали город без боя. Отозвали свои жалкие гарнизоны, бросили на растерзание. Им было плевать. Плевать на землю, за которую хлыновцы костьми ложились. Плевать на людей.
Я стоял на холме, поросшем редким корявым кустарником и смотрел сквозь промозглую предрассветную хмарь туда, откуда едва слышно пробивались, приглушенные так кстати легшим на землю густым туманом, редкие перекрикивания ночной стражи и лай собак.
