И вот мы, немцы, проживавшие в США, и здесь за одну ночь превратились во враждебных иностранцев. Правда, интернирование нам не грозило. По всей стране в лагери посадили не больше двух тысяч немцев, в том числе Куля и других нацистов, которые действительно этого заслуживали. Мы, так называемые «дружественные враги», должны были зарегистрироваться в полиции, где у нас взяли отпечатки пальцев, а в остальном могли и дальше жить как обычно. Но моральная обстановка для нас ухудшилась. Как и в Англии, мы все больше оказывались между двух огней. С одной стороны, мы от всей души желали американцам победы, так как она была необходима для свержения нацистского режима, но с другой стороны, нас никак не могли воодушевить провозглашавшиеся здесь шовинистические цели войны: насаждение в Германии «american way of life» — «американского образа жизни» или, тем более, осуществление плана Моргентау, согласно которому Германию следовало превратить в сплошное картофельное поле. Американцы, как и англичане, не хотели и слышать о свободной Германии, которая сама могла бы установить у себя новый, демократический строй, и о призыве к патриотическим силам немецкого народа.
Вскоре после объявления войны в Нью-Йорке была создана коротковолновая радиостанция, вещавшая на Европу. Первым, кто возглавил эту станцию, был Нелсон Рокфеллер, отпрыск известной семьи миллиардеров. Немецкие передачи вели эмигранты из Германии, которых отчасти я знал лично. Мне предложили участвовать в них и выступать у микрофона. Я согласился при условии, что сам буду решать, что мне говорить. Мое условие было принято. Я выступал два раза в неделю по пятнадцать минут. Мои выступления объявлялись следующим образом: «Перед микрофоном немецкий патриот». Иногда из моих текстов вычеркивали целые куски, но ни разу мне не вписали ни слова.
Материала для разоблачения гитлеровского варварства и преступной нацистской войны было достаточно. Однако я не мог сулить моим соотечественникам много хорошего от победы американцев. Единственное, что я снова и снова повторял, было: положите этому конец, пока Германия не погибла; Гитлер не может выиграть эту войну против половины мира; каждый новый день бойни несет нашей родине новые страдания и еще большие бедствия. [312]
Не думаю, чтобы эти коротковолновые передачи имели в Германии много слушателей. Что же касается меня, то мой голос исчез из эфира уже через несколько недель. Однажды мне коротко и ясно заявили, что я должен перейти в так называемый «Голос Америки» и говорить то, что мне там предпишут. Считая это несовместимым с моей совестью, я отказался. Многие выражали в этой связи недовольство моим поведением.
Некоторые немецкие эмигранты бранились по моему адресу, называя меня скрытым фашистом. Даже мой старый друг д-р Г., живший теперь в Нью-Йорке, не мог понять, почему я так отгораживаюсь от американцев.
Почти все эмигранты считали само собой разумеющимся, что надо просить о выдаче так называемых «первичных документов» и хлопотать о принятии в американское гражданство. Многие с подлинным энтузиазмом готовились к тому, чтобы после войны явиться в Германию в американской военной форме в качестве хозяев и отомстить за все, что причинили им нацисты. Их разговоры часто звучали более по-американски, чем заявления самих американцев.
У меня было в Нью-Йорке много друзей, но по-настоящему понимал меня один только Вилли. Порой нам становилось жалко самих себя, и мы говорили, что положение наше является весьма сложным.
Единственная польза, которую я принес американцам во время войны, состояла в том, что каждые три месяца я отдавал для раненых пол-литра крови. В остальном мне приходилось по-прежнему кое-как перебиваться и ожидать дня, когда после свержения Гитлера двери родины снова откроются предо мной.
Со временем мои денежные дела несколько поправились. У г-на Энгеля, мужа моей старой подруги Бетти, были хорошие связи. Он устроил меня в «Lecture Agency» — агентство, организовывавшее лекционные поездки по стране. [313]
