Моя официальная задача состояла в следующем: я должен был заботиться о том, чтобы эмигрантам чинились в Англии всяческие препятствия, а нацисты, желавшие заниматься здесь своей деятельностью, получали всевозможные послабления. В моем бюро часто появлялся плешивый партейгеноссе{20} Бене, который в прошлом был представителем фирмы, производившей средство для ращения волос «Трилизин», а теперь дослужился до ландес-группанлейтера{21} нацистской партии. Он диктовал мне гневные отношения или же слушал, как я по телефону заявлял г-ну Куперу столь энергичные протесты, что лучше не сделал бы даже самый бравый нацист. Партейгеноссе Бене не был светочем мудрости, и ему было невдомек, что я просто разыгрывал перед ним комедию.
Г-н Купер не принимал всерьез ни одного из моих официальных представлений. Мы условились, что в каждом отдельном случае я лично, с глазу на глаз, буду излагать ему истинное положение вещей, в соответствии с чем он и принимал нужные решения. Благодаря мне королевство его британского величества смогло в тот период держать вдали от своих пределов кое-кого из опасных нацистских саботажников и хитро маскировавшихся шпионов. А иным немецким эмигрантам пришлось бы куда более туго, не будь у меня столь тесного сотрудничества с Купером. Разумеется, я извлек из Берлина и моего врача и доброго друга д-ра Г. с его семьей и выхлопотал для него разрешение открыть в Англии практику. [170]
В самом посольстве тоже была возможность водить нацистов за нос. Наиболее эффективная тактика и здесь всегда состояла в том, чтобы прикидываться безобидным шутом либо беспомощным увальнем. Помню случай с одним молодым человеком по имени Верхан. Однажды он явился к чиновнику, ведавшему паспортами, и, вручив свои документы, заявил, что германские власти разыскивают его и он добровольно хочет отдаться им в руки. Чиновник привел его ко мне.
Молодой человек имел жалкий и неопрятный вид, но производил неплохое впечатление. Я спросил его:
— Что вы такое натворили?
— Вообще говоря, ничего. На меня, по-видимому, донес один шахтер, которого не так давно посадили. Ну, и я попросту смылся.
— И теперь, когда вы благополучно прибыли сюда, вы хотите вернуться, чтобы вас схватили?
— Я не могу поступить иначе. Вот уже трое суток, как я ничего не ел и ночую на скамейках в Гайд-парке. Я уже хотел было вскрыть себе вены, но для этого нужно бритвенное лезвие, а у меня нет и этого. К тому же я не хочу своим самоубийством здесь, в Англии, принести горе моей семье и невесте.
Парень совсем потерял голову и не дал отговорить себя от своего отчаянного решения.
— Ладно, — сказал я. — Раз вы настаиваете, я дам вам немного денег из кассы вспомоществования. На них вы сможете добраться до общежития немецких студентов и там, по всей вероятности, получить постель и еду. Тем временем я узнаю, когда отходит в Гамбург следующий немецкий пароход.
Паспортный чиновник, желавший показать, что он тоже что-нибудь да значит, тотчас же доложил обо всем партейгеноссе Бене, а тот, поскольку в ближайшие десять дней в Лондоне не ожидалось немецких судов, связался с конторой судоходной компании ГАПАГ, пароход которой должен был прибыть в конце недели из Америки в Саутгэмптон. Он договорился о том, что капитан лично передаст преступника гамбургским полицейским властям.
Накануне отъезда Верхан снова явился и попросил, чтобы его принял я, а не чиновник, ведавший паспортами. Судя по всему, он почувствовал ко мне доверие. [171]
Я увидел совершенно переменившегося человека: он был выбрит, глаза стали ясными и голос звучал твердо.
— Ну, вы, самоубийца, — приветствовал я его.
— Господин консул, — сказал он умоляющим тоном, — помогите мне. В тот раз я действительно не видел выхода. Но теперь я встретил кое-кого, кто хочет мне помочь. Скажу вам по секрету, что завтра я не поеду в Саутгэмптон. Только, пожалуйста, верните мне мои бумаги.
— Как вы себе это представляете? Или вы хотите, чтобы я из-за вас нарушил служебный долг и был за это наказан? Позавчера я достаточно ясно советовал вам отказаться от вашего безумного предприятия. Но теперь делу дан законный ход, и сегодня уже не в моей власти что-либо изменить.
— Если бы у меня был по крайней мере мой паспорт! Мне было от души жаль его, и я стал раздумывать. При этом мне пришел на ум один эпизод из «Мыслей и воспоминаний» Бисмарка. Я велел принести папку с его бумагами, осторожно вынул скрепки, извлек паспорт и положил его сверху. Затем я строго посмотрел на Верхана и сказал:
— Надеюсь, вы раз и навсегда поняли, что я не могу пойти против предписаний. Все, чем я, вероятно, могу вам помочь, — это пойти в соседнюю комнату и принести для вас из кассы вспомоществования еще несколько шиллингов.
Мне было ясно, что парень понял меня. Когда через несколько секунд я, взяв деньги, возвратился в комнату, парня уже не было. Он исчез вместе с паспортом. Я поднял адский шум. Были обысканы все уголки здания, вплоть до туалетов. Но Верхан исчез навсегда.
— Вот подлые мошенники! — жаловался я своему паспортному чиновнику, а потом и партейгеноссе Бене.
