– Мерси за комплимент. Если с вами, с архаровцами, все-таки дотяну до пенсии – займусь… Хрящ, услышав звук открываемой двери, запаниковал, выпрыгнул в окно и в палисаднике наткнулся на Геращенкова. Представившись и предъявив служебное удостоверение, Лёшка объявил, что гражданин задерживается. До выяснения. В ответ преступник выхватил оружие с явным намерением применить. И тогда, сделав несколько – подчеркиваю, несколько! – предупредительных выстрелов в воздух, Геращенков вынужденно открыл огонь на поражение.
– Браво! Я фактически поверил, что именно так все и было на самом деле. А ты, Ёршик?
– Вполне себе убедительная версия.
– Анденко?
– А чего я? Все понятно.
– А коли понятно, с тебя обработка соседки. Завтра с утра пораньше к ней заедешь, возьмешь правильные письменные свидетельские показания.
– А если будет кобениться, напомни про карниз, – предложил Геращенков.
– Молчи уже, тимуровец. И еще, Григорий, я распорядился, чтобы этого твоего Вавилу официально не оформляли. Он сейчас внизу, в «стакане» сидит. Проведи с ним разъяснительную беседу – и пусть катится на все четыре стороны. Задача ясна?
– Так точно.
– Тогда иди выполняй. Остальные свободны. Волчанский, Геращенков, Захаров! Завтра к одиннадцати, чтоб у меня без опозданий!..
Уткнув лицо в ладони, Анденко сидел за столом в своем кабинете и размышлял о цепочке роковых случайностей, начавшихся с непринятого звонка Вавилы о переносе времени захода в квартиру. С другой стороны, Григория не покидало ощущение, что, даже если бы адрес на Марата загодя обложили двойным милицейским кольцом, Барон и тогда бы выкрутился, нашел способ улизнуть.
В дверь, постучав, заглянул сержант из дежурки.
– Григорий Алексеевич! Задержанный Вавилов доставлен!
– Спасибо. Запускай.
В кабинет прохромал угрюмый Вавила. Башка в бинтах, правая рука на шине, под левым глазом – здоровенный бланш. В общем, зрелище не для слабонервных.
– Заходи, присаживайся. М-да… Эка тебя Хрящ уработал. Приходи, кума, любоваться.
– Вашими стараниями, начальник.
– А вот этого не надо! Как раз моими стараниями тебя в амбулаторию свозили. На казенном транспорте. В общем, так, невзирая на то, что наша… канитель завершилась не вполне так, как оно планировалось, я держу свое слово по части наших договоренностей. И по выслуге агентурных лет отправляю тебя на заслуженный отдых. Правда, извини, без назначения пенсии.
– Как это?
– Более в твоих стукаческих услугах государство, в моем лице, не нуждается, – разжевал Анденко.
– С чего вдруг такие подарки в непраздничный день?
– Вот-вот, я очень рассчитываю, что ты по достоинству оценишь сей мусорскóй души прекрасный порыв и при случае подгонишь достойное алаверды. Просьбишка до тебя напоследок имеется. Точнее – две.
– Прошу покорно, наступивши на горло? Вот теперь ясно. А то – «слово держу». Тьфу!
– Не харкай! Не в пивной. Я ж сказал – просьбишка. Первая: про давешнюю театральную постановку, начинавшуюся как комедь, а завершившуюся… как… неприличное слово в рифму – забыть как дурной сон!
– Базара нет! Уже забыл, начальник!
– И вторая: если где-то, как-то, от кого-то краем уха учуешь любого рода информашку о Бароне – сразу дашь мне знать.
– И в чем тогда разница? Шила от мыла?
– А разница в том, что информация эта будет для моего внутреннего осмысления. А значит материализовываться в виде подшитого к делу тугамента не станет.
– А раньше, выходит, подшивалась?
– Ты меня удивляешь. Агентурная работа – это прежде всего бумажная работа. Помнишь, чем занялись уголовники в первые дни Февральской революции?
– Меня тогда еще на свете не было.
– Под легендой народного гнева они принялись жечь полицейские архивы. Дабы в очистительном пламени революции в том числе исчезли агентурные дела с прелюбопытнейшими подшивками… Ну да бог с ней, с историей. В данном случае деятельное реагирование на мою просьбишку, оно и в твоих интересах.
– И где ж туточки мой интерес?
– А ты не задумывался о том, что Барон сейчас спит и видит, как бы тебя на перо поставить? За твои сегодняшние художества.
– Ни хрена себе мои?! Да это чисто ваши, мусорские прокладки! А я… эта… жертва… этих… обстоятельств!
– Видишь ли, жертва обстоятельств, не важно – чьи прокладки. Важно – кто водопроводчик.
– Произвол, начальник!
– Да, произвол. Но ведь не беспредел?.. Ну так что? Продолжим приватно и по-соседски дружить домами?
– Шут с вами… И не хочет медведь плясать, да за губу теребят… Э-эх… Не сочтите за грубость, Григорий Алексеевич, но…
– Но?
– Жаль, что Баронова граната у вас тогда… того… не взорвалась.
– От спасибо, мил человек. Я тебя тоже… нежно люблю… Ладно, кончен разговор. Ступай. И про уговор не забывай. Иначе – обратно хлопотно статься может…
– Вот и делай после этого людям добро! – проворчал Григорий, когда дверь за Вавилой закрылась. – Я, можно сказать, жизнью с этим самоваром рисковал… Ну, почти рисковал… У-у, скотина неблагодарная!..
В этом месте мы прощаемся с инспектором уголовного розыска Анденко.
