– Тубус, тухес, глобус, шмобус… Саньку атправлю. Паищет…
После того как Халид удалился, заперев гостя от непрошеных визитеров, Барон жадно напился из носика чайника и завалился на топчан, закинув руки за голову. Почти сразу на него навалились воспоминания о его первом посещении рыночной берлоги Халида, случившемся восемь лет назад.
По случаю выпавшего на этот день праздника торговля на Дорогомиловском рынке свернулась раньше обычного. Так что, когда откинувшийся с зоны по амнистии Юрка добрался сюда – пешком, по морозцу, отмахав приличное расстояние от Курского вокзала, – людей на рынке оставалось совсем немного. А сапожная будка оказалась и вовсе закрыта.
Ежась от холода, Юрий стянул с плеча вещмешок, уселся на брошенный рядом с будкой деревянный ящик, закурил и стал обдумывать свое незавидное положение. Незавидное, потому как иных вариантов в столице у него не было.
– Решил с вечера очередь занять? – неожиданно раздалось за спиной. – Правильно. Сапожник у нас – первый на всю Москву.
Юрий обернулся.
Перед ним стоял приблизительно ровесник, причем с очевидным блатным налетом.
– Вот только рынок через полчаса закрывается. Возьмет дворник Дорофеич свою поганую метлу и… фьють!
– Не знаешь, где можно Халида сыскать?
– Тебе зачем? – насторожился парень.
– Дело у меня к нему.
– А ты, значится, из деловых?
– А что, сомнения имеются?
– Судя по стуку зубов – скорее, опасения.
– Так ведь не страшно, когда зубы стучат, страшнее, когда показывают?
– Веселый ты хлопец, как я погляжу?
– А как же?! Шагая весело по жизни, клопа дави и масть держи!
– Крови нет – менты попили? Никак прямиком от Хозяина причапал? – догадался парень.
– Хороша страна Коммунистия: семь – поднял, пять – потел, два – амнистия.
– Ишь ты! Как тебя кличут, каторжанин?
– Не кличут, но окликают. Бароном. Я что, обратно что-то веселое изрек?
– Да нет. Ты это… не обижайся. Просто видуха у тебя самая что ни есть доходяжная.
– Посмотрел бы я на тебя! После десять суток ехамши, двое дней не жрамши.
– Ладно. Я Филька. Айда, Барон, чапай за мной. Будет тебе Халид…
Они побрели рыночными закоулочками и неведомыми обычным посетителям тропами, потом нырнули в какую-то щель и вышли к двухэтажному полузаброшенному складскому зданию. Обогнув его, остановились возле обледенелых ступенек, ведущих вниз, в подвальное помещение.
Филька присел на корточки и постучал в расположенное почти вровень с землей окошко. Занавеска с той стороны приоткрылась, но мелькнувшего в окошке лица Юрий разглядеть не успел.
– Здесь обожди, – приказал Филька, спускаясь по ступенькам на звук открывшейся двери.
Юрка остался стоять на морозе, притоптывая и озираясь.
Пару минут спустя дверь внизу снова скрипнула:
– Эй, Барон! Заваливай!..
От растаявших валенок Юрки уже натекла приличная лужа, а сидящий за столом старик, щурясь, продолжал изучать привезенную из лагеря маляву. Она же – рекомендательное письмо. Закончив наконец чтение, старик снял очки и посмотрел на стоящего перед ним Юрку умным, внимательным взглядом.
– Считай, удывил, да… Так ты, выходит, самаго Чибыса знал?
– Знал. Он… был моим… ну, навроде наставника.
– О! Кстаты! – спохватился старик. – Филька! Беги до Катэрыны! Пусть па-быстраму гарячего саабразит. Видышь, человек с дароги? Замерз совсэм.
– Понял. Щас сделаем.
Филька набросил на плечи ватник и метнулся на улицу.
– И как тэбе Чибис паказался?
– Умный человек. И сильный. Его боялись все, даже вохра. Порой складывалось ощущение, что зона подчинялась Чибису полностью. При этом не ругался матом, в последнее время даже не курил… Я… я гордился дружбой с ним. И очень многое взял от него.
– Паследний раз кагда виделысь?
– Давно. В январе 47-го. А после меня в другой лагерь этапировали.
– Знаешь, что его…
– Слышал, – хмуро подтвердил Юрий. – Но за подробности не в курсе.
– Да и не нужна тэбе их знать. Падробнасти. Крепче спать будешь… Да-а-а… Да ты садись, Барон, атдыхай. Щас Катэрына, туда-сюда, пакушать принесет. Она здесь рядом, в сталовке работает… Извини, водки пака не предлагаю – в мамент развезет. Сперва щей пахлебаешь, гарячих, а патом уже водку пить станем.
– Тут, Халид, вот какое дело, – заговорил Юрий, подсаживаясь к столу. – Я ведь тебя еще в сентябре 44-го хотел сыскать. Даже билет до Москвы на руках имелся. Но – не получилось. В тот же день меня мусорá и приняли.
– А зачем? Хател?
– Хотел рассказать о том, как погиб твой ленинградский племянник.
– Гэйка?
– Он. Мы с ним в самом начале блокады закорешились. А в марте 42-го вместе, на рывок, из Ленинграда уходили.
После того как Юрка, умолчав ряд нюансов, пересказал подробности их зимнего побега, смертельно споткнувшегося на заснеженном минном поле, Халид долго молчал.
– Эх, Гэйка-Гэйка… Виноват я перед их семьей. Пэред мамой его винават… Нада была еще тагда, до вайны, парня к сэбе забрать. К делу приспасобить. Глядышь, может, жывой остался, туда-суда…
Скрипнула входная дверь, и в подвальную каморку вкатилась румяная, пухленькая молодуха лет тридцати.
Задорно звонко поинтересовалась с порога:
