– Извини, Юра. Нам сейчас предстоит совершить довольно продолжительный авто-марш-бросок, а изучив твой… хм… послужной список… – взялся неуклюже оправдываться Кудрявцев. Было видно, что ему самому неловко за браслеты на Юркиных руках. – А ну как задумаешь по дороге выскочить? У меня возраст и здоровье не те, чтоб в горелки играть.
– Так ведь и я, Владимир Николаевич, уже не мальчик-зайчик. Чтоб на ходу с трамвайной колбасы спрыгивать.
– Слово даешь?
– Даю. Хотя в данной ситуации, согласись, звучит малость пафосно?
– Слово Барона? – с легким уколом уточнил Кудрявцев.
– Слово внука профессора Кашубского и сына Георгиевского кавалера Алексеева.
– Хорошо. Руки давай…
Ирину милостиво отпустили из кабинета директрисы примерно час спустя. И если сегодня днем в Суроже настроение у нее было таким, что впору запеть, то теперь хотелось забиться куда-нибудь в угол и заплакать.
– Ну что, Ириша? – обеспокоенно встретила ее внизу тетя Глаша. – Отчихвостили? Сильно досталось?
– Да. Сильно.
– За изостудию?
– За нее больше всего.
– Вот так и знала! Пономаренко как только на второй этаж поднялся да как увидел нашу выставку, сразу ножками засучил, лысиной заблестел. Дескать, кто позволил музейные площади под несогласованную мазню отдавать? А когда узнал, что это работы наших, галичских, да еще и в Союзе художников не состоящих, и вовсе на пену изошел. Убрать, говорит, немедленно. А сюда развернуть экспозицию к 45-летию Октябрьской революции. Про видных большевиков родного края. А то мало у нас тут такого дерьма?
– «Здесь барство дикое, без чувства, без закона», – печально процитировала Ирина. Машинально подумав
о том, что после демонтажа выставки Ольгины работы надо будет сложить в отдельную папку и, когда приедет Юрий, подарить ему. Вот только… Приедет ли? Вот уже который день из Перми никаких известий.
– Ой, забыла совсем! – спохватилась тетя Глаша. – Пока тебя там пропесочивали, примерно с час назад в приемной телефон зазвонил. Необычно так зазвонил. Я сразу поняла, что межгород.
– Так это, наверное, из Костромы? Пономаренко разыскивали?
– Вот и я поначалу также подумала. Снимаю трубку, а там девушка-телефонистка говорит: не вешайте, мол, трубку, сейчас с вами Пермь разговаривать будет.
– Пермь?!!
– Ну да. Жду я, значит. В трубке чего-то потрескивает, а потом вдруг голос: «Здрасти. Ирину Петровну можно услышать?»
– МУЖСКОЙ голос?
– Да нет. Женский. Я ее сразу узнала. Олька эта, ученица твоя бывшая. Помнишь, ты с ней еще вечно носилась?
– И что она сказала?
– Очень хотела с тобой поговорить. Дескать, специально после работы на переговорный пункт пошла.
– Ох, теть Глаша! Что ж ты меня не позвала-то?
– Да забоялась я. Туда к вам соваться. Директриса сегодня и без того злющая как мегера… Но ты не расстраивайся. Олька просила передать, что завтра будет снова звонить. У нее с часу до двух обед. Так чтоб ты в это время на месте была. Поняла?
– Да-да. С часу до двух. Конечно, буду. Спасибо, теть Глаша.
– Да куда там спасибо…
– А про брата? Про Юрия она случайно ничего не говорила?
– Нет. А нешто у ей брат имеется? Никогда не слыхала.
– Имеется, теть Глаша. Теперь имеется… Ладно, пойду я домой. Устала, сил нет.
– Еще бы, такая поездочка – чай, не ближний свет.
– Да в поездке я как раз отдохнула. А вот здесь… Может, мне уволиться, а?
– Даже мыслить не моги! Ишь, чего удумала! А ребятишки твои как же?
– Разве что ребята. Но вот все остальное…
– Э-э, милая! Если из-за каждого дурака…
– Пономаренко – он как раз далеко не дурак.
– Мерзавец он! – авторитетно заключила тетя Глаша. – А мерзавцы всегда дураки…
Ведомая Кудрявцевым «Волга», оставив справа по борту Филёвский парк, выскочила на Можайское шоссе, держа курс на юго-запад. Вскоре столица как-то резко закончилась, сменившись Подмосковьем, в которое они теперь углублялись всё дальше и дальше. Поняв, что Кудрявцев если даже сейчас и везет его в
– …Хочешь сказать, у этого полотна криминальная судьба?
– Не просто хочу, а говорю открытым текстом. На ней кровь членов семьи профессора Лощинина, убитых налетчиками в блокадном марте 1942-го. А заказ на нее поступил от ленинградского коллекционера-упыря Анатолия Яковлевича Марцевича.
– Навскидку мне это имя ни о чем не говорит. Но я проверю. По нашим каналам.
– Можешь не суетиться. Это животное давно горит в аду.
– Уж не твоими ли стараниями? – насторожился Кудрявцев.
– Отчасти.
– Кхм… Кстати, я листал твое дело. Особенно мне понравился обнос квартиры замдиректора ДК пищевиков товарища Калинковича, за который тебя в последний раз, в 56-м, посадили.
– В крайний, – рефлекторно поправил Барон.
– Хорошо, пусть будет крайний, – усмехнулся Кудрявцев. – Изящно ты, что и говорить, тогда обставился. Даже странно, что в итоге вычислить смогли.
