Четыре часа вели мы напряженный бой в тылу басмачей. Кони качались от усталости и жажды. Гимнастерки бойцов потемнели от пота. Вода во флягах была горячей — ее можно было пить без конца, не утоляя жажды.
Басмачи отступали п-о всем направлениям — группами и в одиночку. Мы увидели поспешно отходящих пеших врагов по направлению к горам.
Клигман, Цитович и я галопом мчались за отступающими. Но через несколько сот метров прекратили преследование: конь Клигмана был ранен в ногу, а конь Цитовича выбился из сил.
Так рассказывали нам пленные.
Своего предводителя — хана Тыналы басмачи считали отличным стрелком.
Во время боев он находился вместе с двумя братьями в самых опасных местах. Братья заряжали винтовки и по очереди подавали ему. Хан, выпустив все патроны, возвращал пустую винтовку и получал заряженную. В последний день перед нашим наступлением оба брата хана были убиты.
Взбесившийся хан клялся:
— Пока не отомщу за братьев — не сойду с этого места!
Он сидел возле убитых и не разрешал джигитам хоронить их.
— Сам похороню. Если нужно — лягу вместе с ними в могилу.
Один из верных ему джигитов доложил:
— Тахсыр-хан, все джигиты бросили окопы и отступают. Вы давали распоряжение отойти?
Хан возмутился:
— Нет, это трусы! Если буду жив, перевешаю всех юз-башей! Немедленно идите туда, найдите юз-башей, пусть займут свои места и остановят бегущих!
Связной хана помчался выполнять приказ. Но бойцы взвода Митракова сняли его меткими выстрелами.
И надо же было случиться такому: я поехал в сторону засевшего хана. Я не знал, что это предводитель басмачей.
Вдруг в одной из траншей, метрах в двадцати пяти, я увидел сидевшего басмача. У него на шее висел бинокль. Вокруг лежали убитые. Я вытащил клинок, поехал прямо на него и скомандовал:
— Встать! Руки вверх!
Он встал и поднял руки. Но левую руку держал подозрительно — на уровне головы. Подпустив меня на расстояние пятнадцати метров, из левого рукава он выхватил наган. Я остановил коня и тоже вытащил наган. Я приказал еще раз:
— Брось оружие! Все равно не уйдешь от меня!
Я хотел взять его живым.
— Оружие не брошу. Я отомщу за своих братьев! — крикнул хан яростно. Он стоял бледный, его тонкие губы дрожали, в глазах сверкала ненависть.
— Кто же виноват, что твои братья убиты? С врагами народа так и поступают. Брось оружие, бандит! — крикнул я еще раз.
— Ты мусульманин, молодой красный командир? Или безбожник? — со смехом и издевкой произнес басмач.
— Я коммунист!
— Ненавижу коммунистов! — Он выстрелил из нагана. Пуля прошла возле правого уха. Я тоже выстрелил, но промахнулся. Басмач принял удобную позу и прицелился.
А конь мой не стоял на месте, так и плясал, готовый сию же минуту сорваться с места.
Я выхватил клинок, пришпорил коня и ринулся на бандита. Басмач словчил и оказался под конем. Клинок рассек воздух, и тут же раздался выстрел бандита. Пуля перебила ногу коню. Он свалился на бок, придавив мне левую ногу. Конь бился на песке, а я не мог встать.
— Ага, безбожник! Бог наказал тебя. Вот сейчас я с тобой разделаюсь!
Ханская пуля прошла над моей головой. Я в свою очередь сделал выстрел и попал хану в живот. В этот момент я высвободил ногу и встал. Он еще раз выстрелил в меня, поранив ногу ниже бедра. Падая, я вдруг за спиной бандита увидел Клигмана. Стрелять было опасно. Бандит, видимо, понял причину моего замешательства — быстро повернулся, выстрелил в политрука и отбросил пустой наган. Промахнулся. В тот же миг я увидел, как он выхватил из-за пазухи второй наган. Я в два прыжка очутился возле него и выстрелил в упор.
Он даже не охнул, медленно осел на землю.
Это все произошло за какие-то секунды. Возле меня оказались Клигман и бойцы. Один из них спросил:
— Вы ранены, товарищ, командир?
В горячке я не чувствовал боли, только теперь подергивало правую ногу.
Возле убитого лежали два нагана, кинжал, две винтовки, одна из них английская, и бинокль.
Я глянул на своего коня с перебитой ногой. Он жалобно заржал, словно просил помощи.
Чем я мог ему помочь? Мой конь — боевой мой товарищ. Я похлопал его по крутой шее — распрощался с ним…
Красноармеец Марин подвел мне своего коня. Я захватил все оружие бандита, и мы двинулись на командный пункт.
В траншеях было много убитых басмачей. Всюду валялись лопаты с длинными ручками.
Я подумал, откуда они научились рыть окопы, по всем, правилам.
На командном пункте я стал докладывать о результатах четырехчасового боя в тылу врага. Но меня прервал начальник окружного отдела ГПУ Калашников, на его малиновых петлицах сверкало по два ромба.
— Все действия вашей группы мы видели, товарищ Дженчураев. Молодцы, ребята!
— Служим Советскому Союзу! — смутившись, произнес я.
Товарищ Дженчураев, ты вооружился до зубов. Банде оставил бы немного, — пошутил командир дивизиона.
— Это оружие только с одного басмача. А там еще сколько!
Командир дивизиона быстро спросил:
— Ты ранен? И молчишь?
— Не страшно. Ногу немного продырявили.
— Как ничего? Кровь течет. Слезай с коня живо! И немедленно в санпункт!
Я спешился и снял с себя трофейное оружие. Бинокль протянул фельдшеру.
