По следам кисти полностью

Люди соборного склада мыслят иначе: когда ты должен, ты — должен. В начале 90-х, чтобы поменять мировоззренческие пеленки народу, размякшему за годы перестройки в разговорах о социализме с человеческим лицом, в СМИ была вброшена лечебная фраза: никто никому ничего не должен. Казалось бы: что за чушь? Как никто никому? Но под период первичного накопления легло превосходно, пуля в пулю. А привесок ничего личного — только бизнес дал простор этическому флюсу: деньги выше человеческих отношений.

Быстрая змея недолженствования пролезла и в семью, окаменела и лет тридцать живет в домах как шпаргалка для супружеского диалога: он\она — ей\ему неосторожно — в любом контексте — адресует собеседнику слово должен\должна, — в ответ летит кирпич: я никому ничего не должен\не должна! Быстро выучили, лешенята.

Ab ovo

Понятно и ощутимо:

в Ветхом Завете — «…не удовольствовавшись этим, он дерзнул войти в святейший на всей земле храм, имея проводником Менелая, этого предателя законов и отечества»;

в Новом Завете — «…Знал же это место и Иуда, предатель Его…»

«…Стоял же с ними и Иуда, предатель Его»

Коннотация прозрачна: существа, которым нет прощенья. Менелай предал законы и отечество, Иуда предал Учителя. Совершено невозвратное и невозместимое. Абсолютно.

Коран оценивает предательство как тяжкий грех, отвечать на который запрещено Пророком. В случае вероломства принцип «наказание равно совершенному преступлению» не правомочен. «Верни доверенное имущество тому, кто доверил его тебе, и не предавай того, кто предал тебя». Не мсти: замараешься. Золотое правило этики — как аукнется, так откликнется — во всех вариантах — не делай другому того, чего не хочешь себе.

А если ab ovo? Изначально? Что Юпитеру, а что быку?

Все куплеты песни кому что позволено я знаю наизусть. Мой возлюбленный А. исполнил ее мне на втором курсе института: сидя в аудитории рядом со мной, он вдруг поцеловал почтовую открытку с подписью Марина. Вы себе не представляете, сколько я натворила в ответ на Марину. Лет через тридцать он с удивлением сказал мне, что так быд воспитан. Мужчине можно: вчера одна, завтра другая. Он выбрасывает из себя, поэтому чист. Можно и нужно. Напротив, женщине нельзя, потому что она в себя принимает, поэтому грязна. Должна беречься и не смешивать в себе разную микрофлору.

Биологический аспект измены потряс меня, восемнадцатилетнюю, не только биологичностью, но дырявостью. Аргумент с чистотой-грязнотой не работал. Очевидно же: вопрос имеет водопроводное решение. Я хотела возразить. Я нашла новые аргументы, встречные, но впереди уже покачивалась спина: любимый насвистывал и пританцовывал, направляясь в комнату к Маргарите. Марина осталась в прошлом, естественно. Маргариту сменила Лида, потом Нина, наконец их имена перестали впечатлять меня. Всех его жен в свое время тоже настигало понимание. А меня — все никак. Муж это святое, — чудом застряло в моей голове несмотря на семейную войну, институтским выкрутасам возлюбленного и вечной тихой ненависти к стишку Василия Дмитриевича Федорова. Мужу я не изменяла. Мы делали деточку, согласно его выражению. Я соучаствовала в священнодействии. Мне и в голову не приходил другой мужчина: я любила мужа, мы трудились весело и ежедневно три года кряду без устали, сделали, родили. Все четыре стадии получения человека из двух его родителей мной пройдены мощно, трезво, наяву, в адресном сексуальном восторге. Адресатов было двое: муж и дитя.

Я узнала, как делаются дети, а также почему не следует изменять мужу: душа младенца воплощается, мы ей готовим торжественную встречу, и внезапно соскочить на сторону — опасно: готовая душа может промахнуться и воплотиться не там, где назначено, а над воплощением древних душ работает обширная армия сущностей, и промашка в данном случае — космический взрыв и вывих многих судеб. Нельзя. Кое-чего не надо делать совсем. Убивать и красть, например. Моисею сказал Бог. Он не мотивировал, и людям пришлось толковать: не кради, потому что крадешь не у соседа, а у Бога. Все принадлежит Ему, поэтому не бери без спросу. Так мне объяснил один ученый еврей, когда я выросла. В детстве мне никто ничего не объяснял, потому что в русской домашней педагогике не принято объяснять. Существуют незыблемые можно и нельзя, и сама должна понимать, а не понимаешь — делай как говорят старшие. Вырастешь — поймешь. Возможно, дело в традиционной многодетности: пока каждому объяснишь, корова ждет недоенная, поэтому слушай и запоминай. Возможно, дело в авторитете старшего: сказал — все. «Не спрашивай меня, а то отвечу…»