По следам кисти полностью

Тарковский здесь, разумеется, позднейшая вставка. В холодильнике стихов не было. В памяти штиль и тишина, я одна. Я слышу свой голос внутри головы, ему просторно, пусто, спокойно. На вершине моей пустоты пирамидион, сходящийся в точку, фермата.

…Покровы байковые хилы, но они есть. Температура под Плеядами повышается. Я, трансгендерный макет сверхчеловека, немотствую. У макета нет пола и гендерных проблем. Мой momento de la verdad. Момент истины. Абсолют. Душа не имеет пола. Оказывается, не имеет, теперь я знаю. Знаю. Вот в чем дело! Вот где собака.

Под кусками рванины, ледяным блином и стоячим космосом холода я все равно голая, но победе в зубы не смотрят. Я уже не одна с Богом. Со мной герольд — моя бесполая, самоуправная. Мы впервые дистанцировались по жизненно важному делу — за одеялом. А то любовь, любовь! Заладила, как попугай. Что связывает нас в данную минуту, сказать и трудно, и нечем, но переговоры моя-душа vs баба-в-чем-дело меня как холодного наблюдателя восхитили. Уважаю! — говорю душе и пытаюсь зазвать и запихнуть ее обратно, и мигом выясняется страшное: я не бог, я не умею правильно вживлять души. Не лезет.

Я не могу вернуть ее в тело, которое с великим удовольствием она покинула, намотав на какой уж он там у нее палец ту самую серебряную нить, описанную в литературе.

И начала я подтягивать душу вежливо. Золотая моя, говорю, ну что ты там в углу дрожишь. Иди ко мне.

Я ее ловлю, тяну, даже прошу — из привычки, понятно, и догматичного панибратства, мы-де сестры-братья, которым рано прощаться. Я не сразу поняла, что она, может, и вернулась бы, но мир окрест — как чернильница-непроливашка: впускает все, а выпускает только на кончике пера. Недурно бы знать, ухмыляюсь я эзотерично, сколько по-дурацки вырванных, отпущенных душ болтается во вселенской чернильнице, не в силах вернуться или перевоплотиться. Непроливашка дает по капле, и потребен воистину пушкинский гребок пером, чтобы начерпать из космоса я вас любил.

У выпростанной души нет причин стремиться назад.

Нелегко рассказывать живым людям, какое это удивление. То же ли чувствуют недосуицидники, вытащенные из петли, не ведаю, но смекаю, почему врачи числят самоубийц — сумасшедшими. Достаточно единственный раз возвратиться, недоумерев, и попытаться устроить душу в то же тело — естественно, неправильно! — начинается серия припадков: вытряхнуть из себя душу, дабы переустановить как надо. Получается хронический суицид, авангардная живопись, диссонансы в музыке, Пикассо, Бодлер, местами Шостакович.

Человек может жить и с оторванной душой, если она еще на нитке. Золотая наша подруга душа может перемочься и в соседней комнате, и в другом человеке, и на другом континенте. Она прыгуча. У нее бывает вывих острый, бывает хронический. У меня с детства был, похоже, привычный хронический подвывих души, а я не замечала, что душа шастает туда-сюда. Моя золотая, прости меня, дуру, за борьбу с Шекспиром.

Два или уже три часа ночи; тайные знания становятся явными: тело — душа — голос. Тайну голоса знали жрецы, построившие пирамиды. Все возможно голосом, если он прикреплен, как правильно установленная душа. Жертвоприношение чисел — голос — пирамида. Молитва, стабильное стояние всех оболочек, магия, всемогущество. Жрец, владеющий голосом, имеет душу на месте. Я понимаю, что делает человек, у которого душа не на месте. Он делает страшные вещи. Повторяю: как устанавливать душу правильно, человек не знает, поскольку не Бог.

Любому, кто бросается душой, следует знать: когда и если передумаешь, больно будет и беспомощно, а желание перезагрузки вспыхнет, как безумная любовь, а умения ставить душу на место — ноль… Счастливец, кто ничего этого — что вы сейчас читаете — не знает наперед. Душа доверчива, беспутна, продажна.

А знали бы мы, куда себе роем, сюсюкая в любви душа моя, душа моя.

Не сюсюкайте с любимыми. Не говорите ни женщине, ни мужчине ты душа моя. Заберут послушно вашу душу; а вы заканючите отдай.