– Аркадий Ильич, поверьте мне, сейчас меньше всего уместны эти головоломки, – слегка постучал я авторучкой по протоколу.
– Хорошо. Я расскажу. Я расскажу вам, что поведали мне те, кого уж нет на этом свете. Надеюсь, вы понимаете, что их судьба исключает возможность любых моих фантазий. А вы делайте выводы.
Смерив меня оценивающим взглядом, он помолчал, потеребил аккуратную седую бородку:
– Я позволю напрячь ваше внимание с тех событий, когда в марте девятнадцатого года Атарбековым были проведены массовые расстрелы рабочих, возмущённых отправкой хлеба в столицу в то время, когда в городе люди умирали от голода и тифа…
Я вскинул глаза на Курнецова, но тот словно и не заметил.
– Бунт был подавлен, но на панихиде по убиенным владыка Митрофан выразил сожаление по поводу пролитой крови невинных.
Авторучка в моей руке замерла, но он меня опередил:
– Давайте сразу договоримся, Данила Павлович. Вы меня не перебиваете. В противном случае я отказываюсь.
Плечи его выпрямились, голова слегка откинулась, в решительном жесте он, не замечая меня, глядел мимо, куда-то вперёд, сквозь стены и своего книжного мирка.
– Я у вас в гостях, Аркадий Ильич, – смутился я его взволнованным видом и, стараясь выбраться из неловкого положения, попробовал отшутиться: – А с гостями ссор затевать не принято.
– Надеюсь, вы искренни.
– Позвольте, но в учебниках и в современной исторической литературе нет ничего подобного…
– Мы попусту тратим время, Данила Павлович. Вы принимаете мои условия?
– Конечно, – поспешил я, совсем смутившись его боевым видом. – Только встречная просьба и у меня. Постарайтесь без эмоций и… личных оценок. Меня интересуют факты и те обстоятельства, которые я обозначил.
– Факты?! – привстал старец, но дрогнул лицом, сдерживая эмоции, покачал головой в раздумье, прищуренным глазом гневно ожёг меня. – А вам известно, что до сих пор останки убиенных архиепископа Митрофана и епископа Леонтия не захоронены с должными христианскими почестями?
Что я мог ответить? Конечно, я допрашивал его. Я делал записи тут же в протоколе, разложенном на портфеле. И конечно, я мог возразить, что вопросы положено задавать мне, а ему отвечать. Но язык мой, что называется, не поворачивался, допрос превратился в доверительную беседу, и я чувствовал, как искренне проникся собеседник. Но и это было только половина всей правды. Вторая и, может быть, более важная заключалась в том, что с некоторых пор я начал догадываться кое о чём. Эти догадки грызли мою душу, а слова старца подливали в огонь прямо-таки кипящее масло новых сомнений.
– Неужели вашим государевым органам и сия истина неведома? – не скрывая удивления, впился в меня пронзительным взглядом старец, и мне угадывались в нём горечь и даже страх. – Глубоко же в своем грехе погрязли особи, рядившиеся в одежды смиренных агнец.
– Что вам известно, Аркадий Ильич? – повторил я, стараясь его успокоить. – Вы остановились на кресте, подаренном патриархом Тихоном архиепископу Митрофану.
– Ключарь Успенского собор Дмитрий Стефановский, мир его праху, рассказывал мне по строжайшему секрету историю, – произнеся это, старец смолк, задумался, будто собираясь с духом. – Но смею сам сомневаться, поэтому не решаюсь распространяться на сей счёт.
– Говорите, – не стерпел я. – Все версии ценны.
– Версии?.. Ну слушайте. В последний час перед изгнанием из Кремля, когда над владыкой Митрофаном по-настоящему сгустились тучи и друзья стали молить его о побеге из города, он попросил всех удалиться, а оставшись со Стефановским, которому доверял как себе, проследовал с ним в нижний храм кафедрального собора будто бы для того, чтобы под алтарём в земле схоронить свои драгоценности. Поступил ли он так и с подарком патриарха неизвестно, в последние минуты отец Дмитрий укрыл глаза, соблюдая почтение, а после ни панагии, ни других драгоценностей ему уж видеть на архиепископе не приходилось.
– А крест тот?
– Он мог спрятать его на груди под одеждами.
– Но что же потом?
– Крест могли сорвать нечестивцы при расстреле.
– Исключается, – едва не заскрежетал я зубами. – Расстрел и тогда осуществлялся хотя и во дворе тюрьмы, но с приглашением врача, властей. Инквизиция и та своих врагов сжигала принародно. Эта мера чрезвычайная, но публичная. Сам Атарбеков на городском собрании большевиков по приказу Кирова тут же объявил во всеуслышание о расстреле, и газета «Коммунист» опубликовала…
Он не дал мне договорить, медленно поднялся на ноги, видно было, что не вовремя у него схватило спину, он даже губы сжал, гася боль, а лицо заострилось и глаза сверкали:
– В тюрьму мученика не помещали.
– Как?
