– После ночного ареста его привезли в дом купца Степанова, где размещалась губчека. Там же вскоре оказался и епископ Леонтий. Неслучайно Атарбекову понадобились оба вождя: архиепископ главенствовал у православных, Леонтий – в стане раскольников. В итоге оба оказались в клетке. Здесь, в грязных складских подвалах, их мучили, решая участь. За несчастных ходатайствовал сам Мина Аристов, геройский командир славной Железной гвардии, и Атарбеков принял просителей. Но коварен был его ужасный замысел и беспощаден от начала до конца: достойного человека решил он облечь на позор, объявил заговорщиком и тайным отравителем. Разве более чудовищного и нелепого можно умыслить?!
– Откуда вам известно такое? – вскочил я с кресла.
– В ночь перед собранием большевиков, кое вы упоминали, в камеру ввалился комендант Волков, выволок обоих арестантов во двор, где от пуль чекистов они приняли смерть.
– Кто это видел?
– И весь следующий день их тела валялись как падаль в груде расстрелянных, – старец бледный, но неестественно спокойный, не слышал моих слов, он словно пребывал в другом мире и разговаривал совсем не со мной и не говорил, а молил кому-то неведомому, всесильному жаловался. – Их были десятки!.. И вздымались они кровавой горой к небесам!.. Об этих отравителях и славословил с трибуны Киров.
Похоже, старец был в трансе, ни кровинки в лице, ни движений; он смолк, обессилев.
– С чьих слов придумано всё это?
– С чьих слов? – словно эхо повторил он. – Я же вас предупреждал, в живых никого не осталось. Но дождёмся мы высшего суда, и тогда выйдут они все, а первым Ванюша Пупов, каждое утро носивший передачки арестованным. И скажет он, как конвоир подвёл его к окошку складского двора, и узрел он повозку, накрытую рогожей, с босыми синими ногами… А потом учинят допрос караульному Терехову, который расскажет, как ночью выволок комендант Волков сонного мученика Митрофана во двор, где с револьвером поджидал Атарбеков… И множество очевидцев пройдёт перед тем великим судом от следователей до палачей, от священников до простых смертных, и не осмелится слукавить ни один.
Влага выступила у него на лбу, испариной покрылось лицо старца, пошатываясь, он упал на стул. Я бросился искать воду, но он остановил меня слабым жестом руки:
– Откройте окошко. Это сердце… – голос его оказался твёрд, хотя совсем тих. – Сейчас отпустит.
Свежего воздуха, признаться, не хватало и мне. Несколько минут мы оба молча наслаждались его живительной силой. Я всё же отважился отыскать дорогу на кухню и принести графин с прохладной водой. Мы с недоверием присматривались друг к другу, но, отпив глоток, придя в себя, старец вдруг закивал мне головой:
– А насчёт креста и его розысков вы, кажется, правы.
Я насторожился.
– Могилу обоих мучеников у монастыря разрывали, учиняли беспорядки, как ни пытались укрыть её монахи. Грешили на беспризорников, видели их у стен, гоняли. Но в то время чекисты ещё не могли найти самой могилы. Кто-то сообщил, что мучеников тайно захоронили вблизи стены, и они сбились с ног в поисках.
– Почему их похоронили у монастыря?
– Вы не позволили мне договорить.
– Извините.
– Отец Дмитрий Стефановский проявил смекалку. Убиваясь в печали, что не смог вызволить владыку Митрофана живым из заточения, он с товарищами умудрился похитить его тело. Договорился с возчиками, ночью вывозивших на телегах трупы убиенных на свалку к Собачьему бугру; у Красного моста он перегрузил тела обоих мучеников на свою повозку и привёз к стенам Покрово-Болдинского монастыря. Надо было спешить, поэтому без гробов и облачений отец Дмитрий начал панихиду. Первым в могилу положили Леонтия, а сверху владыку Митрофана. Завернули их в простыни, предали земле, а на могиле оставили лишь небольшой холмик. Да, опять же… – словно спохватился старец. – Креста на убиенном Митрофане не оказалось, оба покойника были в окровавленном ночном белье. Отец Дмитрий снял крест с себя и надел его на мученика, к цепи прикрепил ещё и железную коробочку с запиской, в которой тут же под свет фонарей изложил обстоятельства кончины и имя.
Старец смолк, потерянно сложив руки на коленях, голова его поникла, казалось, и сам он оцепенел. Я торопливо дописывал протокол.
– Много лет спустя, – подал он снова голос, – приходилось мне как-то бывать у монастыря с владыкой Фаддеем. Поставлен был на могиле той уже и крестик, но жаловались монахи, бесчинства продолжались. Нашлись нечестивцы, сносили крест до основания, обломки и те исчезали. Кто-то с чёрной душой старался не оставить на том месте даже внешних примет.
Я давно уже поглядывал на часы. Мне следовало торопиться, если я хотел успеть в КГБ.
– Вы спешите?
– Аркадий Ильич, мы вас побеспокоим, если возникнет надобность встретиться для уточнения некоторых обстоятельств, – произнёс я обязательные слова.
– Что вас может ещё интересовать?
– Ну… – замялся я. – Проверить, что вы сообщили, сложно. Однако всё будет доложено начальству, и мы постараемся…
– Знаете ли?.. На старости лет хотелось бы единственного – умереть в родной земле без позора. Грязи на меня столько пытались налить…
