И тут с ним случилось неожиданное. Еще не понимая, что делает, он опустился перед могилой на колени и зарыдал. Сначала он давился, почему-то пытаясь сдержать рыдания, но слезы так обильно полились из глаз, что он ничего не мог поделать с собой. Вцепившись пальцами в мох, он тряс головой, исторгая громкие странные звуки.
— Ольга, Оля, Оленька… Прости, если можешь… Что же я сделал с тобой, с собой, с нашей любовью? Почему именно с тобой это случилось? Какой же я подонок, что не уберег тебя… Нет, — бормотал он, всхлипывая, — не надо меня прощать, такое простить нельзя… Нельзя-нельзя-нельзя, — будто убеждая кого-то, настойчиво повторял он. — Это на всю жизнь мне, до самой смерти. Слышишь, ты! — яростно выкрикнул он, поднимая голову. — На всю жизнь! До самой смерти!
Кому он кричал — себе, Ольге, своей незадачливой судьбе? Никто не слышал его. Голос Георгия растворялся в тумане, и ему казалось — так в вечности, в глухой космической беспредельности исчезнет все, живое и мертвое…
Он вытер грязным кулаком слезы, поднялся и пошел к лодке. Через час он уже выехал в Бугар и, сбросив газ до самого малого — лишь бы не потерять управление, — поплыл к лагерю. Торопиться ему было некуда и незачем.
Через несколько минут он увидел Звягина. Лодка была еще далеко, и Георгий не мог разглядеть человека, сидящего за рулем, но он был уверен, что это Звягин.
Это действительно был он. Звягин на полном ходу проскочил мимо лодки Георгия и тут же развернулся, хрипло крикнул:
— Прибавь ходу!
Георгий до упора выкрутил ручку газа, лодка рванулась, но Звягин тут же легко обошел его, показал рукой: «Вперед!» «Ясно, что не назад», — усмехнулся Георгий. Километра полтора он ехал за Звягиным, смотрел на его узкую сутулую спину. «Эх, Женька, Женька… Как будто мало у тебя хлопот, теперь со мной еще возиться… Ладно, это уж точно в последний раз…»
Звягин вдруг сбавил ход, обернулся и, показав на небольшую галечную косу, повернул к берегу. «А ты дипломат, Женя. Не хочешь при всех брать меня…»
Они стояли друг против друга — грузный, обмякший Георгий, покойно опустивший руки вдоль тела, и невысокий, узкоплечий Звягин со злым, утомленным лицом в жесткой, алюминиево отсвечивающей щетине.
— Ну, здравствуй, что ли, — сказал Георгий, улыбаясь.
— Сдай оружие, — тихим, сорванным голосом приказал Звягин, отступая на шаг и трогая ладонью расстегнутую кобуру.
— Это можно.
Георгий повернулся, чтобы взять в лодке рюкзак, но Звягин закричал:
— Стой! Я сказал — сдай оружие!
— Чего ты кричишь? — удивился Георгий. — Пистолет в рюкзаке. Бери сам, если не доверяешь.
Звягин молча взял его рюкзак, грубо дернул за шнур, развязывая, стал шарить.
— На самом дне, — подсказал Георгий, сел на камень и закурил.
Звягин вытащил кобуру, вынул из пистолета обойму, передернул затвор, глянул на свет в ствол.
— Ты что, всерьез думал, что я стану покрывать тебя? — спросил он, успокаиваясь.
— Ничего я не думал.
— А зачем же тогда сделал это?
— Дурак был, вот и сделал.
Звягин недоверчиво посмотрел на него.
— Вчера дурак был, а сегодня поумнел?
— И так бывает, Женя, — мирно сказал Георгий. — Садись, покурим.
Звягин сел рядом, угрюмо сообщил:
— Под суд ведь пойдешь, Свиридов.
— Ну, под суд так под суд, — покладисто согласился Георгий.
Звягин даже сплюнул от злости.
— Вот уж действительно дурак! Ведь года три, а то и все пять припаять могут! Каким местом думал, на что надеялся? Что победителей не судят? Судят, голубчик, да еще как!
— Да не кричи ты, бога ради, — поморщился Георгий. — Чего ты волнуешься? Мне ведь сидеть, не тебе.
— Эх, Жорка, Жорка… А мне-то каково? Я же обязан арестовать тебя, понимаешь?
— Да чего тут не понимать? Не бойся, в бега не ударюсь.
— Да разве об этом речь? — снова вышел из себя Звягин, расстегивая китель. — От меня ты все равно не убежишь. А дальше-то что с тобой будет?
— Сам же говоришь — под суд пойду.
— Да что ты заладил — «под суд», «под суд»! Ты же все-таки для меня не первый встречный-поперечный, — с горечью сказал Звягин. — Объясни по-человечески: зачем ты так?
— Да чего тут объяснять, Женя? Говорю же — дурак был. Ну, и нечего больше об этом. Лучше скажи: новый щит на могиле Ольги тоже ты делал?
— Я, — тихо сказал Звягин.
— Часто ты там бываешь?
— Каждый год.
— А я вот первый раз за десять лет выбрался.
— Мог бы и раньше приехать, — угрюмо бросил Звягин.
— Мог бы, конечно. Все боялся.
— Чего?
— Видно, поумнеть боялся, — с невеселой усмешкой сказал Георгий. — Глупому-то легче жить, знаешь? А с дурака какой спрос?
Звягин внимательно посмотрел на него, серьезно спросил:
— Дошло наконец?
— Дошло, Женя. Надо бы раньше, да лучше поздно, чем никогда. Ольга-то… из-за меня погибла, так?
— Так, — безжалостно подтвердил Звягин.
— Ты что, всегда так думал?
— Всегда.
— А почему не говорил?
— Тогда, что ли, надо было говорить? Лежачего не бьют. Да тогда ты и не понял бы ничего.
— Пожалуй, — согласился Георгий. — А скажи-ка, законник, почему меня тогда под суд не отдали? Ведь можно было?
— Можно.
— А почему не отдали? Опять же — лежачего не бьют? Так, что ли?
— Может, и так, — хмуро сказал Звягин. — Это не я решал.
— А кто?
