— Как что значит? Жить среди людей, работать на совесть, к каждому с добром подойти.
— К каждому? — тут же ухватился за слово Георгий. — А ты с теми, кто на тебя самострелы ставил, тоже по-доброму? Не одного ведь за четырнадцать лет в каталажку засадил, признайся.
— Ишь ты как повернул… Дурачком-то не прикидывайся, Свиридов. Сажал, конечно, и еще не одного посажу. Вот хотя бы тебя. Или ты думаешь, что все-таки не посажу? — подозрительно взглянул на него Звягин.
— Ну, этого я как раз не думаю, все-таки немножко знаю тебя.
— Ты вроде глупым никогда не был… И не мне же объяснять тебе, что доброта не тот случай, когда тебя колом в спину, а ты его ладошкой по голове. Ты все-таки институт кончил, Свиридов.
— Ладно, оставь, — поморщился Георгий. — При чем тут институт?
— А при том, что нечего цепляться к слову. Еще раз могу повторить: раз живешь с людьми, к каждому с добром надо, с пониманием. А напакостил, наблудил — получай что положено. Вот это и есть настоящая доброта. Я даже думал, что если бы тебя десять лет назад за Ольгу судили, для тебя же самого, может, лучше было бы.
— Лучше, говоришь? — повторил Георгий, подумал и согласился: — Да, очень может быть.
— А тебя пожалели. Понять их можно — человек и так уж сверх всякой меры наказан. Да только ты-то ничего не понял.
— Тогда и правда не понял, — признался Георгий.
— А сейчас?
— А сейчас понял.
— Ну, и что делать думаешь?
— А вот этого я и сам пока не знаю, Женя. Ты же говоришь, посадят меня?
— А черт их знает… Случай-то уж больно необычный. Да и Емельяныч тебя всячески выгораживает.
— Емельяныч? — удивился Георгий.
— Ну да… «Ничем, говорит, он мне не грозил, а пистолет вроде шутейно показал». Это я уж у Брагина выпытал, как все было.
— А как же Емельяныч хочет представить, если я не угрожал? Сам он, что ль, разрешил мне склад взломать?
— Ну, о таких тонкостях он не думал. Ему тебя хочется выгородить. «Пусть, говорит, меня ш работы шымают, а Егория не шажают, — Звягин слегка улыбнулся. — Я, говорит, все равно помирать домой, в деревню, поеду…» Видишь, Свиридов, как получается, когда люди не только о себе, а в первую очередь о других думают. Ты ему не сват, не брат, и знать-то почти не знает тебя…
— Да, — Георгий опустил голову, — удивил ты меня.
— А я вот, представь, не удивляюсь. Мне с людской добротой встречаться не впервые. Емельяныч рассуждает просто: он старик, помирать пора, если даже до суда дело дойдет, судьи его пожалеют, что с него взять? А ты молодой, тебе жить да жить. Хотя в деревне его никто не ждет, а здесь он прижился, все его знают, помрет, так хоть будет кому похоронить… — Звягин вздохнул. — Так что, Свиридов, можно было бы при желании если и не совсем прикрыть это похабное дело, то подать его в надлежащем виде, и отделался бы ты легким испугом. Только я не пойду на это… хоть ты и говоришь, что все понял.
— А ты как будто в мое понимание не веришь, а?
— Да не в том дело, Георгий. Может, и понял… А ты думаешь, раз понял, то сразу и новая жизнь у тебя начнется? Так не бывает.
— Почему не бывает?
— Потому что так уж человек устроен, — усталым, скучным голосом сказал Звягин. — Из себя не выскочишь. Ты тридцать шесть лет прожил, а теперь хочешь одним махом перечеркнуть их, с чистого листа начать? Да ведь каждый прожитый год клеймо на тебе поставил. Куда же ты самого себя, полжизни прожившего, денешь?
— Что ж, по-твоему, таким и помру? — усмехнулся Георгий.
— Таким не таким, а только ломать себя — работа тяжелая. Может, самая тяжелая на свете. А у тебя в этой работе навыка никакого.
— Как уверенно ты судишь обо мне, Звягин… А ведь почти не знаешь меня.
— Я дела твои знаю.
— Не все опять же.
— А все и не обязательно. Одного твоего вчерашнего дела хватает с лихвой, чтобы судить, что ты за человек. Это, знаешь, как зеркало, в котором маленькой бородавки не спрячешь.
Говорил Звягин трудно, сорванный его голос временами понижался до едва разборчивого шепота.
— Где это так прохватило тебя? — спросил Георгий.
Звягин с недоумением взглянул на него, будто спрашивал: о том ли сейчас говорить надо?
— Скверно ты выглядишь, Женя.
Звягин, нахмурившись, поднялся.
— Ладно, жалельщик, поехали.
— Да ты не злись, — примирительно сказал Георгий.
— Хватит! — отрезал Звягин и пошел к лодке. Прежде чем завести мотор, официальным тоном сказал: — В лагерь заедем на десять минут. Передашь кому-нибудь командование, скажешь, чтобы все ехали в Дьяково, заберешь вещи, и сразу тронемся. Поедешь в моей лодке.
— Ясно, товарищ капитан, — сказал Георгий.
Звягин долго возился с большим висячим замком, наконец открыл тяжелую, окованную железом дверь, включил свет и посторонился, пропуская Георгия.
— Заходи.
Георгий вошел, оглядел тесную сырую каморку с зарешеченным окном.
— Все ясно, товарищ капитан. Решетка на месте, койка жесткая, одеяло, как и положено, серое, тощее, арестантское. А крысы есть?
— Крыс нет, — спокойно ответил Звягин.
— Какая же это тюрьма без крыс? В кого же я ботинками швырять буду?
