Вновь он оскалился, прямо под отзвук новых выстрелов, что доносились с причала, где шел бой за цистерну с горючим. Не ровен час, кто-нибудь мог и подорвать ее, а бензин-керосин и прочие продукты нефти на острове ценились так же, как оружие, наркотики и лекарства. Обреченный же ухмылялся, точно ожидая этого взрыва, пожара, питаясь каждой нотой страшной симфонии погибели, которую не сыграть ни на одном инструменте, кроме оружия, для которой нотная тетрадь — пулеметная лента, а ноты — отстрелянные гильзы и устремленные к цели жала пуль. Обреченный упивался звуками разрушения.
— Пулю словить надеешься? — сжимал кулаки Бен, инстинктивно пятясь от высоченного мускулистого человека, который мотнул головой:
— Не надеюсь. Вот честно! Как только первый раз попал под обстрел, так сразу не захотелось просто так ее ловить. Поглядим еще, кто кого.
Лед в его глазах отразил странный блеск, что не был направлен никому из живых, ведь он соревновался с самим роком. Поймав себя на такой мысли, Гип вздохнул:
— Ты воюешь с собой, а не с этими людьми.
— Сам понимаю, не дурак, — хохотнул натянутым стальным смешком собеседник.
— А страдают люди, — глухо прозвучало продолжение незаконченной мысли, когда доктор в свою очередь тоже вцепился во флягу с водой, практически грызя ее края, когда вновь с криками птиц донеслось эхо выстрелов.
Пират же не собирался затыкать доктора, кажется, тоже изголодавшись по человеческому общению, или же просто он желал все поведать кому-то, пока еще оставалось время.
Он попал утром в самое пекло, когда группу снайперов окружили, их командира прирезал ножом какой-то берсеркер, поговорили, что тот самый, Белоснежка, хотя не верилось, что глупый мальчик-недоутопленик мог чего-то добиться в такие короткие сроки. Из бамбуковой рощи пришлось уйти, перестав контролировать часть дороги до Бэдтауна. Снайпер злился из-за этого, настолько, что на лбу желваки пульсировали, но вытянутое его лицо с ямочкой на подбородке застывало зверской ухмылкой:
— Что поделать. Часто кто-то становится жертвой чьей-то войны с самим собой. Посмотри на жертв этого ***го главаря, Вааса то бишь. Он их, думаешь, уничтожает? Он их, думаешь, ненавидит? Нет, ни***. Он себя ненавидит. Мне еще повезло: я себя по-прежнему люблю. И только от большой любви к себе не посмею унизиться, чтобы стать кому-то обузой.
— Но страдают случайные люди. И им нет дела до вашей войны с самим собой. Я ухожу, — искривился выразительный рот Бенджамина. Мужчина порывисто отвернулся.
Пират похромал куда-то на другую сторону аванпоста, доктор не следил за ним, забыв на какое-то время, как страшное нелепое наваждение. Лишний! Он был лишним в этом хаосе безумных дикарей обоих сторон, но он сделал свой выбор, и это страшнее, чем когда выбора нет.
Весь день шел бой, хотя обычно важные объекты пытались отбить ночью, но, видимо, пираты пытались задушить сопротивление на корню. Весь день к Бену привозили тех, кому требовалась помощь. Некоторых он перевязывал, вытаскивал пули, накачивал обезболивающими, в числе которых и наркотики на основе местной отборной конопли играли свою роль. И очень скоро невосприимчивые к боли зомби вновь атаковали дикарей.
Доктор жалел, что он не на стороне ракьят, у них бы он работал, не покладая рук, с полной самоотдачей, а здесь только из вечного страха под дулом пистолета старался на грани человеческих возможностей.
Вечером, сидя на перевернутой бочке возле штаба, Бен отстраненно курил и завывал тихо что-то среднее между «Подмосковными вечерами» и «Ой, мороз-мороз», но даже сам не ощущал разницы, никогда не отличаясь выдающимися музыкальными способностями. Обе песни любили его родители. А еще там, далеко-далеко, в мире без войны, у него оставались две бабушки, дед, двоюродная сестра, ее веселый муж, племянник, и много других людей, которые наверняка ждали его, рвали сердца от неопределенности. Родные, к которым он желал бы вернуться. Но не мог, застряв в этом аду, едва не потеряв душу. И как возвращаться со всеми этими воспоминаниями? Пусть не с кровью убийства на руках, но с клеймом бездействия. Впрочем, о доме Гип не думал, он вообще ни о чем не думал. Он ненавидел, боялся, и ужасно хотел спать. Кого ненавидел — ракьят или пиратов — не мог определиться. Кого боялся больше — тоже.
Выстрелы. Пара коротких автоматных очередей.
Страх… Да нет такого слова, это все абстракции! А есть конкретные его проявления: озноб, как в лихорадке; омерзительно холодная кожа пальцев; пот, который катится вдоль позвоночника и усугубляет трясучку. При этом разум остается ясным.
Выстрелы. Короткие автоматные очереди. Одна, другая — тишина. Шуршание зарослей. Крик паникующих птиц.
Странно, что решения и манипуляции сознания не теряли четкости. Он перешел уже ту грань усталости, когда ее возможно ощущать. Оказывается, есть такой предел, после которого реально не спать и не есть, только монотонно работать, лишь бы анализировать что-либо не заставили. Выстрелы. Одна, другая очередь — снова тишина.
