Он смотрел на нее тревожно, Грейс слабо улыбалась. Она знала и про бледный цвет лица, и про синие тени под опухшими глазами. Сегодня утром зеркало в ванной комнате миссис Данверс явило ей всю картину без прикрас.
– Как там? – поинтересовался Лен, принимая у Грейс сумку и озираясь в поисках извозчика.
– Все хорошо, – ответила она, поднимаясь в повозку.
Потом они тряслись по мостовым Гилфорда и мчались мимо пышных летних лугов и спелых нив. Грейс все время молчала, погруженная в свои мысли. План казался ей самой не просто смелым, но совершенно безрассудным, чтобы не сказать безумным. Кроме того, по отношению к близким людям задуманное было жестокостью. Непростительной жестокостью, особенно если Грейс не вернется. Но Грейс не видела другого выхода. В сложившейся ситуации она не имела сил ни вернуть себе внутренний покой, ни начать новую жизнь. И Лен был единственным человеком, на чью помощь она могла рассчитывать.
За окном проплывала деревушка Уонерш, окруженная пышными, будто покрытыми зеленым мхом, холмами. Грейс испытующе посмотрела на сидевшего напротив Леонарда.
– Ты как-то говорил, что хочешь только, чтобы я была счастлива, и что я всегда могу на тебя положиться, помнишь?
Он улыбнулся.
– Конечно. В день помолвки Ройстона и Сис в Эстрехэме. Тогда ты еще спасла меня от домогательств Миртл и Миры.
Грейс не воодушевил его шутливый тон.
– Я хочу кое о чем попросить тебя, Лен.
Он наклонился вперед и взял ее за руки.
– Все, что в моих силах. Ты же знаешь, Грейс.
– Даже если это потребует много усилий от тебя и меня и подвергнет наши жизни опасности? – Грейс сдвинула брови.
Лен потер большим пальцем тыльную сторону ее ладони.
– Даже если так, Грейс. Говори.
Некоторое время она смотрела на зеленые поля за окном, а потом снова повернулась к Леонарду.
– Отвези меня в Судан, Лен. В Омдурман.
Короткий, свинцово-тяжелый сон рассеивался, точно ночная мгла на рассвете. И в этом пробуждении был едва уловимый момент небытия, как бы существования на ничейной территории, когда Джереми не понимал, кто он и где находится. Он словно парил между мирами и был почти счастлив.
Из блаженного состояния его вырывал голос муэдзина, который Джереми так любил слушать в Каире и за это так возненавидел здесь. Этот звук сзывал жителей Омдурмана на молитву, а Джереми возвращал к действительности, то есть в ад. Окружавшая его масса человеческих тел сразу начинала стонать, пыхтеть и двигаться. Здесь, в Сайере, их томились сотни, каждый вечер, как скот, загоняемых в тесное кирпичное строение, сырой воздух которого давно пропитался запахом пота и экскрементов. Мускулистый гигант Идрис эс-Сайер был хозяином омдурманской тюрьмы, названной так по его имени. Его кожа отливала синим, а свирепость не знала границ. Под началом Идриса состояло три сотни охранников, которые перед восходом солнца врывались в камеру с ревом и курбашами, чтобы выгнать заключенных наружу.
Джереми сел, растер опухшие ноги и медленно поднялся. Там, впереди, был свежий воздух. Но путь к нему преграждала вяло шевелящаяся толпа. Среди заключенных существовала своя субординация, и нарушивших ее, по незнанию или умышленно, наказывали смертью. Не раз по ночам камера оглашалась пронзительным криком, который внезапно стихал. А наутро надзиратели вытаскивали во двор обезображенный труп. Как белый, Джереми стоял вне этого порядка, и его это вполне устраивало. Он был рад иметь свое местечко в углу Сайера, на которое никто не покушался.
Джереми выходил последним, медленно переставляя закованные в кандалы ноги. Сапог у него давно уже не было, да и от штанов остались одни протертые лохмотья. Все остальное забрали: рубаху, то, что осталось от мундира, и даже портрет Грейс, с которым он никогда не расставался. Вместо этого ему дали джиббу – одежду дервиша.
Снаружи еще не рассвело, когда заключенных выгнали за зарибу, и они под лязг цепей направились к реке, протекавшей всего в нескольких ярдах от тюрьмы. Здесь узники выстроились в ряд для ритуального омовения, совершавшегося в строгой последовательности: сначала – руки до локтей, потом – лицо и борода, уши, ноги, рот и нос. Под конец провели мокрыми ладонями по спутанным волосам.
Потом они повернулись на восток, в сторону Мекки, и встали на колени для намаза, во время которого опускали и поднимали голову в такт стихам Корана, касаясь лбом земли. Большинство заключенных молилось искренне, но Джереми лишь делал вид, радуясь возможности разогнать кровь по затекшему телу.
