По ту сторону рифта полностью

Я встречал одержимых. Боролся с бесами, что ими завладевают. Отверженный еще не знает, как ему повезло.

Я захожу в трамвай. Святой Дух бесшумно увлекает вагон вперед, и тот чудесным образом парит над рельсовой лентой, не касаясь ее. Мимо проносится перрон; на миг мы с парией встречаемся глазами, затем расстояние разделяет нас.

Его лицо выражает не стыд – лишь глухой, бессловесный гнев.

Скорее всего, дело в моем панцире. Ведь это некто наподобие меня арестовал его, отказал ему в милосердной смерти и оставил тело прозябать в бренном мире, разлучив с душой.

Двое горожан рядом со мной показывают пальцами на удаляющуюся фигуру и хихикают. Я бросаю на них свирепый взгляд; увидев мои знаки отличия и шок-жезл в кобуре, они замолкают. Ничего смешного в отчаянии изгоя я не вижу. Да, он жалок. Беспомощен. Неразумен. Но что бы сделал любой из нас, лишившись благодати? Разве не стали бы мы хвататься за всякую соломинку, сулящую даже ничтожный шанс на спасение?

С Богом все становится абсолютно ясным. Вселенная обретает смысл, словно ты внезапно разгадал какую-то детскую головоломку; перед тобой открывается вечность, ты удивляешься, как все эти чудесные грани творения могли ставить тебя в тупик. Разумеется, сейчас подобные детали ускользают от меня.

Осталось лишь смутное воспоминание о том, каково это было – в полной и окончательной мере понять… и, хотя прошло несколько часов, для меня это воспоминание реальней всякого настоящего.

Трамвай плавно подходит к следующей остановке. На новостном экране по ту сторону пьяццы демонстрируются зацикленные кадры с похорон Траяна. До сих пор не могу поверить, что он погиб. Святой Дух в Траяне был настолько силен, что мы уже начали считать его неуязвимым. И то, что над ним взяла верх какая-то машина, собранная в Глухомани, кажется едва ли не богохульством.

Но вот он упокоился навеки. Благословенный в глазах Господа и Человека, герой и для черни, и для лучших, простолюдин, вознесшийся из префектов в генералы меньше чем за десять лет, – и умерщвлен каким-то непотребным устройством, начиненным рычагами, дробью и зловонным взрывающимся газом. Экран заполняет умиротворенное лицо. Врачи устранили всякие следы убившей его штуковины, оставив лишь меты благородных ранений, которые сохранит наша память. Знаменитая сморщенная линия, бегущая ото лба к скуле, – отметина от кинжала, который едва не ослепил его в двадцать пять лет. Воспаленное скопище шрамов, выползающих на плечо из-под мундира, – кто-то исхитрился достать Траяна шок-жезлом во время восстания ессеев[21]. Полумесяц на правом виске – напоминание еще о какой-то схватке, подробности которой выскочили у меня из головы, если я вообще их знал.

Камера отъезжает. Лицо Траяна растворяется в безбрежной толпе скорбящих, а трамвай меж тем вновь приходит в движение. Я почти не знал Траяна. Несколько раз мы встречались на торжественных собраниях Сената, и мне вряд ли удалось хоть как-то его впечатлить. Но вот он на меня впечатление произвел. И на остальных тоже. Его уверенность передавалась всему залу. Едва увидев его, я подумал: «Вот человек, которому не знакомы сомнения».

Сам же я когда-то питал сомнения.

Не в могуществе и благости Бога, разумеется. Только в том сомневался, бывало, а в самом ли деле мы исполняем Его волю. Сталкиваясь с врагами, я видел не святотатцев, но людей. Не будущих изменников, но детей. Я вспоминал слова нашего Спасителя; разве не изрек сам Христос: «Не мир пришел Я принести, но меч?»[22] Когда святой Константин крестил своих воинов, разве не воздевали они разящих десниц? Я знал Писание назубок, с самых яслей, – и все же иногда, да поможет мне Бог, видел в нем одни лишь слова, и враги обретали лица.

Нет таких слепцов, как те, что сами не желают видеть.

Те дни позади. В последние недели Святой Дух пылал во мне ярко как никогда. А этим утром… этим утром разгорелся еще ярче. В память о Траяне.

Я схожу на своей обычной остановке. На перроне никого, кроме пары констеблей. На трамвай они не садятся – сразу направляются ко мне, отбивая каблуками по плитке строгий ритм, присущий всем облеченным властью. Знаки отличия выдают их принадлежность к священству.

Они заступают мне путь. Я вглядываюсь в их лица, и память о Святом Духе чуть меркнет, разбавляется тонкой струйкой дурного предчувствия.

– Извините за беспокойство, претор, – говорит один из констеблей, – но мы вынуждены попросить вас пройти с нами.

Да, я именно тот, кто им нужен. Нет, никакой ошибки здесь нет. Нет, дело не терпит отлагательств. Они сожалеют, но так распорядился епископ, вот и все. Нет, они не знают, по какому это поводу.

По меньшей мере в последнем пункте они точно лгут. Догадаться тут совсем не сложно; с пленниками и соратниками в этой системе обращаются очень по-разному, а за соратника меня явно сейчас не держат. Во всяком случае, обошлось без оков. Под арестом я не нахожусь – просто потребовалось мое присутствие в храме. Никаких обвинений мне не предъявляют.