По ту сторону тьмы полностью

Я напрягаю спину и вскидываю подбородок, демонстрируя неповиновение, потому что у меня была адская ночка. Если он думает, что может ввалиться в мой дом и допрашивать меня, то пусть идет на хуй.

— Да. Да, встречалась. — Мой тон дерзок, и меня совершенно не волнует, что передо мной опасный бандит. Я достигла этого уровня злости. — Насколько мне известно, это не твоего ума дело.

Глаза Бронсона становятся такими холодными, что у меня по спине пробегают мурашки. Мышца на его щеке дико пульсирует, а голос подобен колючей проволоке, острой и смертоносной, рассекающей насквозь.

— Ты стала моего ума дела, как только начала крутится вокруг моих людей.

Я отшатываюсь от оскорбления. Если бы я была в состоянии испепелить этого кретина на месте одним только взглядом, это произошло бы прямо сейчас.

— Ты недоделок. — Я выдавливаю каждое слово сквозь стиснутые зубы. — Я же сказала тебе, что всего лишь пыталась помочь, передав тебе послание.

Я поднимаюсь со стула, внутренне ненавидя то, что мне все еще приходится наклонять голову, чтобы смотреть на него. Возможно, это из-за воздействия ночи на меня, я перегибаю палку и не забочусь о том, что оказываюсь перед лицом самой опасности. Но я топаю к нему и тычу указательным пальцем в грудину.

— Слушай-ка сюда, бандюган, я не сделала ничего, чтобы заслужить то, что произошло сегодня ночью.

Его ноздри раздуваются, разноцветные глаза сужаются, но он сохраняет полную неподвижность, пока я тычу пальцем в него, подчеркивая каждое слово.

— Это мне прострелили шины. Это мне вышибли заднее стекло.

Сильные пальцы обхватывают мое запястье, прежде чем я успеваю ткнуть его еще раз. Когда я поднимаю другую руку, он молниеносно хватает ее, а прежде чем я успеваю поднять колено и познакомить его с яйцами этого хрена, в дело вступает Дэниел.

— Эй. Полегче, вы двое. — Его слова произнесены спокойно, но в них отчетливо звучит предупреждение. — Мы должны поговорить о сегодняшнем послании.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Дэниела, и меня охватывает смятение.

— Какое послание?

Он достает что-то из кармана и бросает короткий взгляд на Бронсона, после чего его глаза останавливаются на мне.

— То, которое было приложено к кирпичу, что они швырнули в заднее окно твоей машины.

Каждая мышца в моем теле натягивается, как штык, и я ошеломленно смотрю на него. Я смутно осознаю, что Бронсон ослабляет свою хватку, и обхватываю себя руками.

Мои слова едва слышны, каждое из них застревает в горле.

— Что там написано?

Вместо ответа Дэниел обменивается взглядом с Бронсоном, и у создается впечатление, что они ведут какой-то безмолвный разговор. Дэниел протягивает мне то, что выглядит, как ошметок лоскута.

Мои движения окутаны нерешительностью; я беру ошметок, сосредотачиваясь на словах, выведенных на ткани черным маркером. Складывается мнение, словно кто-то старательно выводил каждую букву с величайшей любовью, каждый завиток и линия так аккуратны и точны, что это сильно противоречит зловещему посланию.

«ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ИЛИ СДОХНЕШЬ».

— Что за хуйня? — ярость окрашивает колкие бронсоновские слова, и впервые я повторяю его слова.

— Точно, — выдыхаю я, когда смятение отзывается во мне, заставляя голос дрожать от страха. — Что за хуйня…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

БРОНСОН

«ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ИЛИ СДОХНЕШЬ».

Руки Джорджии так сильно дрожат, отчего лоскут трясется в ее руке. Она изучает записку, между ее бровей залегает глубокая складка.

Она говорит тихо, и складывается мнение, что она размышляет вслух.

— Она отличается от другой записки. Та, что была на салфетке, была… — Она осекается и поджимает губы, прежде чем продолжить: — Та выглядела, словно была поспешно написана.

Когда она поднимает глаза на меня, на ее лице появляется решимость.

— Нужно отдать это на экспертизу.

— Я разберусь с этим. У нас есть связи в участке, которые мы можем использовать. — Мой тон холодный. — Я не намерен посвящать в это дело кого-то, кому не доверяю.

Когда я сужаю глаза, глядя на Джорджия, она даже не вздрагивает, и какой-то части меня это нравится.

Слишком сильно.

— То, что ты работаешь в участке, не означает, что ты можешь доверять всем, кто там находится.

Она выдерживает мой взгляд, ее подбородок выпячивается.

— У меня есть друг, и он может…

— Коп, что ли? — усмехаюсь я. — Он не относится к тем, за кого можно поручиться.

Зеленые глаза вспыхивают раздражением.

— А ты-то откуда об этом знаешь?

— Потому что я плачу половине этих копов. Но другая половина не под моим долбанным контролем, а значит, они представляют риск.

Глубоко вздохнув, словно борясь за терпение, она возвращает свое внимание к записке. Складка между ее бровей становится еще глубже.

— От кого держаться подальше? Они подразумевают Скорпионов? Мертвецов?

В ее голосе сквозит огорчение, и кажется, что она больше размышляет вслух, чем спрашивает меня.